— А потом… — она выдохнула и уткнулась носом в мой мех. — А потом он пригласил меня на свидание. Завтра. После встречи в его студии. Лис, у меня завтра свидание. С ним. С Рэном.

Я еле сдержался. Мои когти впились в простыню под лапами. Девять хвостов, скрытых в теле лиса, дрожали от желания вырваться наружу. Обратиться. Взять её. Сделать своей прямо сейчас. Она лежала рядом, в тонкой футболке, с кольцом на пальце, и рассказывала мне, как трепетала в моих руках.

Боже. Мэй. Знала бы ты, что я давно уже рядом с тобой. Что этот лис, которому ты рассказываешь свои девичьи секреты, и есть тот самый мужчина, от которого у тебя подкосились колени. Знала бы ты, как мне хочется тебя. Как трудно лежать вот так, изображая зверя, когда каждое твоё слово, каждый твой жест, каждый твой запах сводит меня с ума.

Она продолжала говорить — про фестиваль, про Харуку, про Хиро, про то, какое красивое было кимоно. А я лежал и думал только об одном. Завтра. Завтра я снова поцелую её. Как человек. И, возможно, уже не смогу остановиться.

Она уснула. Её дыхание стало ровным, пальцы, всё ещё зарывшиеся в мою шерсть, расслабились. Губы чуть приоткрылись. Ресницы подрагивали — ей снился сон. Надеюсь, хороший. Надеюсь, я был там.

А я не спал. Я лежал рядом, положив морду на лапы, и смотрел на неё. На её лицо в лунном свете. На её плечо, что выскользнуло из-под одеяла. На кольцо, что блестело на пальце.

Я помнил всё.

Твои губы. Мягкие, податливые. Как они раскрывались под моими, как ты неумело, но страстно отвечала в прошлой жизни. Как шептала моё имя — не Рэнносукэ, не Рэн, а то, древнее, истинное, которое знала только ты. Как твои губы скользили по моей груди, по шее, по плечам — и каждый раз это было откровением.

Твои стоны. Тихие, сдавленные, будто ты боялась, что нас услышат духи храма. Хотя духи и так всё знали. Вся свита Инари знала, что первый посланник любит свою смертную жену. Твои стоны становились громче, когда я целовал тебя ниже, когда мои руки скользили по твоему телу, когда ты выгибалась мне навстречу. Тот самый звук — рваный, гортанный, беспомощный — что я услышал сегодня на фестивале. Тот же самый. Ты не изменилась.

Твоё тело. Каждую родинку на нём. Ту, что под левой ключицей. Ту, что на внутренней стороне бедра — маленькую, почти незаметную, которую я находил губами в темноте. Ту, что на спине, между лопатками — ты о ней даже не знала, пока я не показал. Твою грудь, твою талию, изгиб бёдер — я помнил всё. Я рисовал тебя по памяти пятьсот лет.

Твои руки. Как они сжимали мои плечи. Как скользили по спине. Как вцеплялись в простыни, когда я доводил тебя до края. Как гладили мои волосы. Как ты перебирала их пальцами и шептала: «Красивые… как лунный свет…»

И как ты трепетала подо мной. Не от поцелуев — глубже, сильнее. Когда мы становились одним целым. Когда между нами не оставалось ни одежды, ни времени, ни смерти. Когда ты выкрикивала моё имя, а я держал тебя так крепко, будто мог удержать саму жизнь.

Я помнил всё. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда ты засыпала в моих объятиях, а я лежал и думал: «Я сделаю тебя бессмертной. Я не потеряю тебя. Никогда». И каждый раз откладывал. Потому что ты просила. Потому что боялась. Потому что думала, у нас ещё есть время.

Времени не было.

Теперь есть. Теперь я не опоздаю.

Я склонил голову и осторожно, едва касаясь, лизнул её пальцы. Туда, где на безымянном было кольцо. Ты моя, Мэй. Всегда была. Всегда будешь. Завтра ты узнаешь. А скоро и вспомнишь. И я больше никогда не отпущу твою руку.

Я не сдержался. Невозможно было больше лежать рядом, притворяясь зверем, когда каждое её дыхание, каждый вздох, каждый сонный шёпот жгли изнутри. Я обратился. Девять хвостов вырвались на свободу, серебристые, пушистые, и укутали её — как тогда, в прошлой жизни, когда она засыпала в моих объятиях, завёрнутая в мой мех, как в самое тёплое одеяло.

Она открыла глаза. Сонные. Удивлённые. Но не испуганные.

— Ох… — выдохнула она, глядя на меня. На мои длинные белые волосы. На алую ленту, что сдерживала их. На каригину с лепестками пламени. — Это сон… я во сне…

— Во сне, Мэй, — прошептал я.