— Мэй! Боже, что с тобой? — он сел рядом, его руки легли на мои плечи, его лицо было бледным. — Тебе приснился кошмар? Что-то случилось?

Я обняла его. Крепко. Отчаянно. Сдерживая рыдания, что рвались из груди. Мои пальцы вцепились в его плечи, моё лицо уткнулось в его шею и я дышала им — его запахом, его теплом, его присутствием.

— Мэй? — его голос дрогнул. — Мэй, что с тобой?

— Рэн… мой Рэн… — прошептала я сквозь слёзы.

— Мэй? — он чуть отстранился, заглянул в моё лицо, и в его глазах была тревога.

— Я… я… боже… я люблю тебя. Тогда. Пятьсот лет назад. И сейчас. И всегда. Я люблю тебя, Рэн.

Его рука дрогнула. Он замер.

— Ты… вспомнила?

Я кивнула. Слёзы текли, но я улыбалась. Он сжал меня сильнее — так, что рёбра затрещали, — и уткнулся лицом в мои волосы. Его плечи вздрагивали. Первый посланник Инари, древний кицунэ, дрожал в моих объятиях.

— Мэй… моя Мэй… — он гладил мои волосы дрожащими пальцами, и его голос срывался.

— Мой ронин… — прошептала я, всё ещё плача, всё ещё смеясь. — Мой глупый, раненый ронин, которого я нашла у ручья. Мой муж. Моя любовь. Моя вечность. Мой… Рэнтаро-но-Кицунэ.

Он замер. Абсолютно. Даже его хвосты перестали двигаться. Даже дыхание остановилось. Он смотрел на меня, и в его глазах — янтарных, древних, — что-то дрогнуло.

— Ты… — его голос был едва слышен. — Ты назвала меня…

— Рэнтаро-но-Кицунэ, — повторила я, и это имя — древнее, величественное, полное силы — прозвучало в тишине храма, как колокол. — Первый сын Инари. Старший из лисов. Хранитель врат. Ты назвал мне его в нашу первую брачную ночь. Ты сказал: «Это моё истинное имя. Никто не знает его, кроме богини-матери. А теперь — и ты, потому что ты моя жена. Навсегда».

Он выдохнул. Длинно. Прерывисто. Его лоб прижался к моему.

— Ты вспомнила… — прошептал он, и в его голосе было столько облегчения, столько счастья, столько благодарности, что у меня сердце разрывалось. — Ты правда вспомнила. Всё. Моё имя. Нашу ночь. Нас.

— Всё, — я гладила его щёки, его уши, его волосы. — Я вспомнила всё. Каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждое «люблю». Я твоя, Рэнтаро. Тогда. Сейчас. Навсегда.

Он целовал меня жадно, сжимая в объятиях так, будто боялся, что я снова исчезну. Его губы были везде — на моих щеках, на веках, на шее. Он рычал — низко, гортанно, по-звериному, — и этот рык вибрировал во мне, отдаваясь дрожью в каждой клеточке. Его клыки покусывали мою шею не больно, но ощутимо, оставляя на коже следы, которые я буду носить с гордостью.

Его руки бродили по моему телу — жадные, требовательные, но в то же время трепетные. Он касался меня так, будто я была святыней, которую он ждал пять столетий. Его пальцы скользили по моей спине, по талии, по бёдрам, и каждое прикосновение было как обещание. Как клятва. Как молитва.

В храме стало светлее. Огни в каменных фонарях вспыхнули ярче, выше, заплясали золотыми языками. Это была его сила — древняя, первозданная, — что вырывалась наружу от переполнявших его чувств. Она текла от него ко мне, окутывала нас обоих, ласкала, а не обжигала. Я чувствовала её — тёплую, живую, пульсирующую. Она была как его хвосты. Как его губы. Как его любовь.

Его глаза сияли — янтарные, с золотыми искрами в глубине. Клыки удлинились, стали заметнее, и когда он улыбнулся, в этой улыбке было что-то первобытное. Что-то, что было древнее Киото, древнее храмов, древнее самих богов.

— Моя Мэй, — прошептал он, и его голос был глубже, чем обычно. — Моя жена. Моя вечность. Ты помнишь. Ты вернулась. Ты здесь. Навсегда.

— Навсегда, — повторила я, и он снова поцеловал меня.

— Мэй… — он взял моё лицо в ладони, и его глаза, полные древней боли и древней надежды — смотрели прямо в мою душу. — Я прошу… об обряде. Ради всего святого. Ради нашей любви. Ради нас. Дай мне вечность с тобой. Ибо вечность без тебя — это пытка.

— Рэн… — я коснулась его запястий, чувствуя, как дрожат его пальцы.

— Прошу, — его голос сорвался. — Подумай. Но не оставляй меня больше. Я не переживу. Не в этот раз.

Он коснулся моего виска — и я увидела. Он показал мне. Не словами. Образами. Тем, что было с ним, когда я погибла пятьсот лет назад.