— Позже, — он прижал меня крепче. — Не сейчас. Ты только что узнала обо всём. Тебе нужно время. Я не тороплю. Главное, что ты здесь. Что ты жива. Что ты со мной.

Я смотрела на него. На его лицо в лунном свете. На его глаза, в которых всё ещё тлела древняя боль.

— Рэн… получается, я… умирала? И возрождалась? Снова и снова?

Он закрыл глаза. На секунду. Всего на секунду. Но я увидела тень. Тень той боли, которую он носил в себе пять столетий.

— Да, — сказал он тихо. — Это самое ужасное, что случалось со мной — видеть твою смерть, Мэй. Снова. И снова. И снова. Каждый раз, когда ты рождалась, я искал тебя. Иногда находил слишком поздно. Иногда — когда ты была уже в преклонном возрасте. Иногда — когда ты не помнила и у тебя была другая семья. И я просто стоял в стороне и смотрел, как ты живёшь свою короткую человеческую жизнь. Это было… невыносимо.

— Рэн… — я коснулась его щеки, и он прижался к моей ладони.

— Но сейчас ты здесь. Молодая. Живая.

Я обняла его крепко, как могла.

— Не покидай меня, Мэй, — прошептал он, и в его голосе была такая уязвимость, такая древняя, застарелая боль, что у меня сердце сжалось.

— Не покину… — ответила я и провела ладонью по его щеке, чувствуя, как он дрогнул под моими пальцами.

Он усмехнулся.

— Пятьсот лет назад ты сказала то же самое.

Я замерла. Внутри что-то оборвалось.

— А что было потом?

— Ты погибла, Мэй, — его голос стал глуше, тяжелее. — Мы не успели. Я не успел. Ты откладывала… а потом было поздно.

— Что откладывала? — прошептала я, хотя уже знала ответ. Чувствовала его.

— Обряд. Тот, что сделал бы тебя бессмертной. Ты говорила — ещё не время. Говорила — давай подождём. Ты хотела пожить обычной жизнью. Ты была молода, полна сил, тебе казалось, что у нас впереди ещё столько всего… А потом ты просто не вернулась из города. Разбойники на дороге. Случайность. Глупая, нелепая случайность. Я нашёл тебя слишком поздно. Ты умерла у меня на руках и я ничего не мог сделать.

Он замолчал. Его хвосты, что обвивали меня, чуть дрогнули. Я видела, как тяжело ему это говорить. Как свежа эта рана даже спустя пятьсот лет.

— Рэн… — я взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на меня.

— Мэй, — он накрыл мою ладонь своей, — я не настаиваю сейчас на обряде. Не сейчас. Ты только что узнала обо всём. Ты ещё не помнишь. Я понимаю. Я подожду.

Он замолчал. Его хвосты, что обвивали нас, чуть сжались.

— Когда я встретил тебя впервые, тебе было двадцать семь. Ты была взрослой. Сильной. Решительной. Ты знала, чего хочешь. А сейчас тебе двадцать один. Ты такая юная… Я не хочу давить на тебя. Но…

— Но? — прошептала я.

— Но я боюсь ждать долго, — его голос дрогнул. — Боюсь, что снова не успею. Что опять случится что-то — случайность, болезнь, несчастье, — и я потеряю тебя. Снова. А я не переживу этого, Мэй. Второй раз — не переживу.

— Я… я подумаю, Рэн… — прошептала я, и голос дрогнул. — Обещаю. Я не откладываю. Я просто… мне нужно время. Совсем немного, чтобы привыкнуть, чтобы осознать, чтобы вспомнить.

— Спасибо, Мэй… — он выдохнул, и в этом выдохе было облегчение. Надежда. Любовь.

Я прижалась к его груди, слушая, как бьётся его сердце — древнее, сильное, живое. Его губы коснулись моего лба.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я не говорил тебе этого пятьсот лет. Вернее, говорил, но ты не слышала. А теперь — слышишь. Я люблю тебя, Мэй. И буду любить всегда. Даже если ты не согласишься на обряд. Даже если останешься смертной.

Я закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Я просто лежала в его объятиях, слушала его сердце и думала: «Я согласна. Я уже согласна. Но я скажу ему позже. Когда буду готова. Когда вспомню. Когда пойму до конца».

— И я должен признаться, — сказал Рэн, и в его глазах плеснуло озорство. То самое, лисье, которое я уже научилась узнавать. — Обещай, что не убьёшь меня.

Я напряглась.

— В чём?

— Лис… это…

— Нет! — взвизгнула я, догадываясь. — Не говори, что…

— Да, — он улыбнулся. Той самой хищной, довольной улыбкой.

— Нет! Боже! — я закричала, и стыд мгновенно заполнил всё моё существо. — Ты! Ты был тем лисом⁈ В моей квартире⁈ Всё это время⁈

— Всё это время, — подтвердил он, и его хвосты довольно вильнули.

— Ты меня видел! Я перед тобой раздевалась! Я тебе рассказывала! Я… я рассказывала лису о том, как ты меня целовал! О том, как ты мне снился! О том, что я чувствую! Боже! Боже! Боже!