— Боже! — я закрыла лицо ладонями. — Я тебя ненавижу. Нет, я тебя люблю. Нет, я тебя всё-таки прибью.

— Открывай душу ещё, — он поцеловал мои пальцы, отнимая их от лица. — Я только за. Мне нравится, когда ты делишься. И я обещаю — теперь, когда ты знаешь, что лис — это я, я буду слушать ещё внимательнее и возможно, отвечать. Словами. А не фырканьем.

Я замерла. В голове что-то щёлкнуло, и все кусочки пазла вдруг сложились в одну картину. Сны. Те самые сны, где он — кицунэ — трогал меня, целовал, шептал «моя жена». Где его руки были везде, а я просыпалась красная и смущённая. Где я думала, что схожу с ума, что это просто воображение, что это…

— Стоп… — медленно произнесла я, поднимая на него глаза. — А… сны? Те, где ты… в облике кицунэ… трогал меня? Где ты меня целовал? Где ты… где твои руки…

— А, — он улыбнулся. Той самой улыбкой. — Это был не сон.

— Чего-о-о-о-о?!!! — я взвизгнула так, что где-то за стенами храма испуганно пискнули духи. — Это был не сон⁈ Ты! Ты приходил ко мне по ночам⁈ В мою постель⁈ И… и… трогал меня⁈ А я думала, что схожу с ума! Что я извращенка! Что у меня галлюцинации! Ах ты! Ах ты извращенец старый! Тысячелетний!

Его плечи тряслись, хвосты виляли, слёзы текли по его щекам, и он не пытался их вытирать.

— Тысячелетний извращенец! — выдавил он сквозь смех. — Это новый титул. Мне нравится. Надо будет записать.

— Я тебя поколочу! — я колотила его кулаками в грудь, а он только смеялся и прижимал меня к себе.

— Ты был в моей постели! — кричала я. — Ты меня трогал! Ты… ты… а я потом краснела перед лисом и рассказывала ему об этом! Ты слушал мои рассказы о том, как ты меня трогал!!!

— Это было очень познавательно, — признался он, вытирая слёзы. — Ты очень лестно описывала мои… хм… техники. Я делал заметки. Мысленно.

— Боже, я тебя убью! — взвизгнула я и бросилась на него с кулаками.

Он смеялся. Мои кулаки молотили его по груди, но он даже не пытался защищаться — только хохотал и прижимал меня к себе всё крепче. Его руки обвили мою талию, его хвосты щекотали мои бока, и я уже сама начала смеяться, хотя всё ещё пыталась сохранять возмущённый вид.

— Ты! Ты! — я задыхалась от смеха и злости одновременно. — Ты подсматривал! Ты подслушивал! Ты вламывался в мои сны! Ты… ты… ты лис!

— Я лис, — согласился он и поцеловал меня в нос. — Твой лис. Навсегда. Привыкай.

— Я тебя покусаю! — пригрозила я.

— Обещаешь? — он улыбнулся, и его клыки блеснули в лунном свете. — Это будет справедливо. Я тебя кусал. Теперь твоя очередь.

Я застонала и уронила голову ему на плечо.

— Ты невозможен.

— Я знаю, но ты меня любишь.

— Люблю, — прошептала я, и это была самая чистая правда.

— И раз уж ты знаешь… — он замялся, и в его глазах мелькнуло что-то непривычное. Неуверенность. Уязвимость. Совсем не лисья. Человеческая. — Может… переедешь ко мне?

— Рэн… — я замерла.

— Знаю, это быстро, — он говорил торопливо, будто боялся, что я перебью. — В этой жизни мы знакомы всего три недели. По человеческим меркам это безумие — съезжаться так скоро. Но я… я ждал тебя пятьсот лет. Я не хочу ждать больше. Я хочу, чтобы ты была рядом. Не только по ночам. Не только на выходных. Всегда. Каждое утро. Каждый вечер. Ты, я, духи…

— Я согласна, — сказала я.

Он замолчал. Посмотрел на меня. Его глаза распахнулись шире.

— Правда?

— Правда. Я согласна. Я хочу быть с тобой. Всегда. Я хочу просыпаться в твоих объятиях и засыпать с тобой.

Он выдохнул длинно, прерывисто. Будто пятьсот лет держал этот вдох в груди и поцеловал меня.

Я уснула в его объятиях, укрытая девятью хвостами, под светом двух лун, в старом храме, в мире духов и мне приснилась наша жизнь. Не обрывки, не фрагменты — всё. От первой встречи у ручья, где я, дочь самурая, спасала раненого ронина, до последнего дня, когда я ушла в город и не вернулась. Наши дни — солнечные и дождливые. Наши ночи — жаркие и нежные. Наши разговоры у огня. Наши танцы с веерами. Наши ссоры и примирения. Его глаза — янтарные, горящие, — что смотрели на меня с бесконечной любовью. Его голос, что шептал моё имя, как молитву. Всё промелькнуло передо мной, как фильм. Каждая секунда. Каждое прикосновение. Каждое «люблю».

Я проснулась с криком. Слёзы текли по щекам, сердце колотилось, трепетало, горело. Я села на татами, задыхаясь, и первое, что увидела — его встревоженные глаза.

— Рэн… — выдохнула я.