Он целовал меня. Медленно. Тягуче. Как мёд, что стекает с ложки. Его губы находили самые чувствительные места и задерживались там, пока я не начинала дрожать. Он знал моё тело.

— Моя Мэй… — его голос был низким, хриплым, и каждое слово прокатывалось по моей коже, как тёплый ветер. — Ты чувствуешь? Ты чувствуешь, как бьётся моё сердце?

— Да… — выдохнула я, прижимая ладонь к его груди. Под пальцами бился древний, сильный ритм — сердце кицунэ, что любило меня пять столетий.

— Оно бьётся для тебя. Только для тебя. Всегда.

Его губы снова накрыли мои, и поцелуй стал глубже, жарче, требовательнее. Его клыки чуть царапали мою нижнюю губу, и эта лёгкая, сладкая боль смешивалась с удовольствием, создавая пьянящий коктейль. Мои пальцы зарылись в его волосы, скользнули к ушам — и когда я коснулась их, он вздрогнул всем телом и застонал мне в губы.

— Мэй… ты меня сводишь с ума…

Я тонула в ощущениях.

— Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, — прошептал он, и в его голосе была сладкая мука.

— Представляю, — ответила я, и сама потянулась к его ушам.

Его движения ускорились, стали более жадными, но всё ещё нежными. Он брал меня — и отдавал себя. Он был моим — и я была его. И в этом обмене, в этом слиянии, в этом танце двух тел и одной души не было ничего, кроме любви. Чистой. Древней. Вечной.

Волна поднималась из самой глубины — медленно, неотвратимо. Я чувствовала её приближение каждой клеточкой. Она росла, ширилась, заполняла всё моё существо. Его губы были на моей шее, его руки — на моей талии, его хвосты — вокруг нас. И когда волна наконец накрыла меня, я перестала существовать.

Мы лежали, сплетённые, как корни старой сосны, и две луны за окном сияли для нас одних.

— Моя Мэй, — прошептал он, и его голос был полон такой нежности, что у меня защипало в глазах.

— Рэн… — я лежала в его объятиях, всё ещё окутанная его хвостами, всё ещё чувствуя его тепло каждой клеточкой. — Значит, ты меня любишь? По-настоящему? С самого начала? С той самой первой встречи пятьсот лет назад?

— Больше всего на свете, Мэй, — он коснулся губами моего лба, и его дыхание было тёплым, родным. — Больше, чем кого-либо за всю мою тысячу лет. Ты — моя жена. Моя пара. Моя судьба. Я ждал тебя пять столетий. Я искал тебя в каждом перерождении. И я люблю тебя. Всегда любил. Всегда буду.

— Я вспомню… — прошептала я, и голос дрогнул. — Обязательно вспомню. Всё, что было. Всё, что мы пережили. Но сейчас… сейчас… ты мне нравишься. Очень. Очень-очень. Так, как никто и никогда. Ты… ты самый удивительный мужчина, которого я встречала.

Я покраснела ещё сильнее, осознав, что ляпнула. Он тихо рассмеялся.

— Мэй, ты такая милая, — он прижал меня крепче и поцеловал в макушку. — Я люблю тебя.

И тут я заметила. Краем глаза. В щели между ставнями мелькнул золотистый огонёк. Калеб. А за ним — ещё с десяток маленьких любопытных глаз. Они подсматривали. Притаились за балками, за фонарями, за статуями лис. И хихикали.

Я взвизгнула и резко прикрылась его каригину, которое валялось рядом. Щёки вспыхнули с новой силой.

— Рэн! Они… они подсматривают!

Он обернулся. Его янтарные глаза вспыхнули. Хвосты напряглись.

— Вы! — рыкнул он так, что стены храма задрожали.

Духи брызнули врассыпную. Калеб метнулся за фонарь и чуть не погас от страха. Ли споткнулся о собственный хвост. Кто-то с тихим писком провалился сквозь пол.

— Простите, господин! — донёсся откуда-то из-под потолка жалобный голос. — Мы не хотели! Просто вы такие красивые!

— Вон! — рявкнул Рэн. — Все! Чтобы я вас не видел и не слышал! До утра!

В храме мгновенно стало тихо.

Я сидела, завёрнутая в его каригину, красная как помидор, и не знала, смеяться мне или плакать. Рэн повернулся ко мне, всё ещё тяжело дыша, и вдруг рассмеялся.

— Прости. Они невыносимы. Тысяча лет — и никакого уважения к приватности.

— Это… это был Калеб? — пискнула я.

— Калеб. И Ли. И, кажется, ещё пара домовых. Я с ними завтра поговорю. Серьёзно. Очень серьёзно.

Я хихикнула. Он улыбнулся и притянул меня обратно в объятия.

— Рэн… а я… могу оставаться в мире духов? — спросила я, всё ещё завёрнутая в его каригину. За окнами храма сияли две луны, и где-то вдалеке духи пели тихую колыбельную.

— Недолго, но можешь, — он погладил мои волосы. — Чтобы быть здесь постоянно… ты должна… если ты захочешь… стать бессмертной. Со мной.

— Рэн… — я замерла.