Вместо этого я сплетаю руки перед собой на столе. Сегодня я надела блейзер и собрала светлые волосы в высокий хвост – все для того, чтобы чувствовать больший контроль над этим разговором.

— Вы саботируете пари, — говорю я. «Обвиняю, Уинтер».

Энтони приподнимает бровь.

— Саботирую пари?

— Вы коллекционируете фарфоровых кукол?

— Для них отведена отдельная комната в моей квартире, — невозмутимо парирует он.

— Вы солгали.

Он откидывается в кресле.

— Да, солгал.

— Это противоречит условиям пари. Если вы хотите получить настоящий опыт «Opate», вы не должны сознательно саботировать себя на свиданиях.

— Значит, я должен быть на высоте?

— Да. Не притворяйтесь. Если вы продолжите саботировать, что ж…

— Вы не признаете, что я честно выиграл пари, — говорит он. — Так?

— Да.

— Хорошо. Я больше не буду саботировать свидания.

— Спасибо.

Он наклоняется вперед, упираясь руками в край моего стола. Признаю, руки у него хорошие. Возможно, я не Изабелла с фетишем на руки, но... да. Сильные, широкие в ладони, с крупными костяшками и длинными пальцами. Наверное, было бы потрясающе чувствовать их на своей коже.

— Мисс Дэвис, — говорит он.

Я поднимаю взгляд.

— Да.

— Для ясности: я рассказал ей о своей воображаемой коллекции кукол, чтобы завершить свидание. Мне было ясно, что мы хотим разного, и я не хотел давать ей ложных надежд.

— О.

— Я не буду саботировать впредь, но как только пойму, что свидание ни к чему не приведет, я не стану тратить время этих женщин.

— Нет, это правильно, — я киваю. — Одобряю.

Еще один призрак улыбки на его губах, даже если он выглядит затертым, как сезонная вещь, которую он редко достает с чердака.

— Рад это слышать.

— Просто чтобы лучше вас понять... что именно дало понять, что вы не подходите друг другу?

Он переводит взгляд с меня на фотографии на стене. Свадебные фотографии. Я до сих пор не могу понять, почему они так его интригуют.

— Было видно.

— Понятно. Ну, если бы вы могли объяснить чуть подробнее?

Он вздыхает.

— Она была слишком серьезной.

Я просто смотрю на него.

— Что? — спрашивает он с долей раздражения.

— Ничего. Нет, это... имеет смысл, — говорю я. Изабелла была слишком серьезной? Энтони – самый серьезный человек из всех, кого я встречала.

— Я готов, когда вы определитесь со вторым кандидатом, — говорит он.

Я не могу сдержать улыбку при этой формулировке. Кандидат.

А я-то думала, Изабелла была удачной попыткой. Она из его собственного круга, схожего происхождения, одного возраста. Но, возможно... Сиара. Она – новая клиентка, молодая, сказала, что ищет кого-то постарше и с выдающейся карьерой.

Хотя я могу и не одобрять, я не могу судить о мотивах других. Я здесь только для того, чтобы устанавливать связи.

— Думаю, у меня есть для вас кое-кто, — говорю я ему.

ГЛАВА 4Энтони



Я моргаю, глядя на нечеткий лепной карниз на потолке своей спальни, будто он способен прояснить мое зрение. Будто все, что мне нужно – это прищуриться, и я снова увижу ясно, как прежде. Забавно, как этот импульс не исчез.

Стало ли хуже, чем вчера? Или лучше?

Каждый день я исполняю один и тот же чертов танец самонаблюдения за собственным угасанием, будто я синоптик, предсказывающий бурю. Но имеет ли значение, когда она обрушится? Через неделю или через пять лет? Ураган настигнет, и последствия будут одинаковыми. Однажды я окажусь в ловушке темноты без выхода, и когда это станет реальностью, прищуриваться будет чертовски бесполезно. Темнота станет единственным цветом, который я смогу видеть. Или я потеряю и это? Слепота – это ведь отсутствие зрения, а черный – это цвет.

Я закрываю глаза, когда привычная волна паники накрывает меня. Вот таким это будет? Узник в собственной голове, навсегда зависимый от других. Ведомый или обслуживаемый наемными помощниками.

Полностью зависимым от их милосердия, в то время как они смогут делать со мной все, что захотят, а я буду бессилен их остановить. Я прижимаю основания ладоней к своим слабеющим глазам. Любая другая часть тела, думаю я. Любая другая.

Конечно, никто не слушает, чтобы заключить сделку. Нет дьявола у обочины, с которым я мог бы торговаться, отдавая годы своей жизни, чтобы отсрочить угасание. Только я и мое слабеющее зрение, клаустрофобия и паника, нарастающие с каждой секундой, проведенной в темноте. Я дышу сквозь это, пока давление в груди не становится невыносимым, пока иглы не начинают кричать под моей кожей.

Затем я убираю руки и моргаю, глядя на слабый солнечный свет, струящийся через окна моей спальни.

По крайней мере, еще нет. Еще нет.