— Вы не успеете спрятаться, — сказала она.

Нокс сделал шаг так, чтобы оказаться между ними, но Яра остановила его взглядом.

— Я и не прячусь.

Сибилла усмехнулась. Впервые не нежно, не вежливо. Почти зло.

— Вы думаете, он позволит вам уйти? После второго знака?

— Вы так говорите, будто знаете о нём больше Совета.

Сибилла на мгновение замерла.

— Все знают, что Эррелы приносят беду.

— Нет, — сказала Яра. — Вы сказали иначе. “Он не должен был выбрать Эррела”. Не Эррелы приносят беду. Кто-то не должен был выбрать. Кто?

Сибилла отвела взгляд.

Слишком поздно.

Яра сделала шаг к ней.

— Ребёнок?

— Не называйте его так, будто он только ваш, — резко выпалила Сибилла.

Вот она. Настоящая Сибилла. Не хрупкая истинная, не мягкая страдалица, которой жаль чужую жену. Женщина, у которой из рук выскользнула корона раньше, чем успела лечь на волосы.

— А чей он, по-вашему?

Сибилла сжала губы.

— Наследник принадлежит роду.

— Моё сочувствие вашим будущим детям.

Лицо Сибиллы исказилось, но она быстро вернула себе холодную маску.

— Вы не понимаете, куда идёте. Старый Зал не защищает. Он забирает плату за каждую правду.

— Кто вам это сказал?

Сибилла промолчала.

Нокс тихо произнёс:

— Орн.

Она вздрогнула от его голоса.

— Передайте тем, кто учил вас этим словам, — сказал Нокс, — что если они хотели остановить княгиню, им следовало прислать кого-то, кто лучше держит лицо.

Сибилла побледнела от ярости.

— Вы думаете, она поверит вам? Врагу её мужа?

— Нет, — ответил Нокс. — Я рассчитываю, что она не станет верить никому слишком быстро. Это сохранит ей жизнь лучше любой клятвы.

Яра посмотрела на него. Слово “жизнь” прозвучало слишком резко, но не как угроза. Как признание масштаба опасности.

Сибилла тоже это поняла. Её глаза блеснули.

— Вы уже втянули её в войну.

— Это сделал не я, — сказал Нокс. — Это сделал тот, кто привёл вас к чужой чаше.

Сибилла шагнула назад.

На секунду Яре показалось, что она сейчас скажет что-то важное. Что маска окончательно сорвётся, и из-под неё выйдет правда — не вся, но достаточно, чтобы связать пепельную линию, старый Зал и страх Совета.

Но из-за поворота раздался голос Мортана:

— Сибилла.

Она мгновенно изменилась. Выпрямилась, опустила ресницы, снова стала той женщиной, которую можно было вывести к Совету и назвать истинной: мягкой, покорной, правильной.

Мортан появился в конце галереи.

Один.

Без старейшин, без стражи. В чёрном княжеском плаще, с лицом, на котором уже не было потрясения. Он успел собрать себя. И это делало его опаснее.

— Уйди, — сказал он Сибилле.

Та открыла рот.

— Мортан…

— Сейчас.

Сибилла побледнела, но подчинилась. Проходя мимо Яры, она задержалась всего на миг и прошептала:

— В старом Зале спросите, что случилось с первой женой Дайра.

Потом ушла.

Яра не успела даже повернуться к Ноксу, чтобы понять, услышал ли он. Услышал. Его лицо стало таким неподвижным, что ответ был очевиден.

Мортан смотрел только на Яру.

— Я дам тебе ночь, — сказал он.

Яра почти не узнала его голос. В нём не было просьбы. Не было прежнего приказа. Было обещание человека, который отступает не потому, что проиграл, а потому что выбирает поле для следующего удара.

— Как щедро.

— На рассвете я приеду в старый Зал.

— Это решит Совет?

— Это решу я.

Нокс холодно произнёс:

— Граница Пепельного края не открывается по твоему желанию.

— Для моего наследника откроется любая граница.

Яра почувствовала, как внутри снова поднимается тот защитный страх. Острый. Тёмный. Уже не беспомощный.

— Он не повод для вторжения, Мортан.

— Он мой ребёнок.

— Ты не знал о нём час назад.

— Теперь знаю.

Как просто. Как страшно просто для него менялся мир: узнал — значит, имеет право.

Яра смотрела на мужчину, которого когда-то хотела понять, и вдруг увидела не чудовище, не бездушного злодея, а человека, воспитанного так, что он правда не различал заботу и владение, если речь шла о его крови. Это не оправдывало его. Наоборот. Делало опаснее, потому что он мог искренне считать насилием только чужое сопротивление, но не собственный приказ.

— Тогда учись знать дальше, — сказала она. — Ребёнок — не только кровь. И если ты хочешь однажды иметь право произносить это слово рядом с ним, начни с того, что отпусти его мать сейчас.

Мортан молчал.

Впервые за вечер его молчание не казалось законченным. В нём было движение. Борьба. Яра не знала, с чем именно: с яростью, гордостью, поздним стыдом или желанием просто взять её на руки и унести в восточное крыло, а потом назвать это защитой.

Наконец он сказал:

— До рассвета.

— До рассвета, — ответила она.