Не потому, что ей было стыдно. Стыд остался в той части вечера, где она ещё пыталась понять, чем заслужила предательство. Теперь стыд должен был принадлежать другим. Но Мортан смотрел на её руку в ладони Нокса так, будто видел не временную защиту, не законное право женщины, которую сам унизил, а кражу.

Своей власти.

Своего наследника.

Своей жены, о которой он вспомнил слишком поздно.

— Убери от неё руку, — сказал Мортан.

Нокс повернул голову медленно.

— Попроси её.

Зал втянул воздух. В короткой паузе между двумя мужчинами было столько угрозы, что боковые чаши вспыхнули сразу по обеим стенам. Золотой огонь Дайров рванулся к Мортану. Пепельный свет на запястье Нокса ответил глухим жаром. Яра стояла между двумя древними силами, которые готовы были назвать её причиной войны, если она позволит им снова забыть: причина была не в ней.

И не в ребёнке.

Причина была в выборе, который у неё пытались отнять.

Она выдернула руку из ладони Нокса.

Сразу.

Резко.

Оба мужчины посмотрели на неё. И Мортан, и Нокс. Только в их взглядах было разное: у Мортана — вспышка надежды, будто она уже передумала; у Нокса — спокойное ожидание, без попытки удержать.

Это помогло Яре не сорваться.

— Я не вещь, которую вы будете отнимать друг у друга, — сказала она.

Голос получился тише, чем хотелось бы, но зал услышал. После пламени, знаков и закрытых дверей все в этом проклятом месте научились слышать её слишком хорошо.

Мортан сделал к ней шаг.

— Яра, второй знак меняет всё.

— Для кого?

Он остановился.

— Для всех.

— Нет. Для всех меняет только то, что теперь вы не знаете, как назвать ребёнка своим, не отдавая ему часть чужой судьбы.

В её словах было больше уверенности, чем внутри. На самом деле Яра не понимала почти ничего. Что означала пепельная линия? Почему Сибилла сказала “он не должен был выбрать Эррела”? Почему Нокс, такой острый на каждую ложь Совета, теперь молчал с лицом человека, которому открыли дверь в давно запертую комнату?

Но не понимать — не значит позволить другим решать.

Сибилла опомнилась первой. Она сделала маленький шаг от чаши, будто хотела раствориться в белом свете собственного платья, но огонь выдал её снова: свободное пламя на мгновение качнулось в её сторону, и серебряная нить у её виска потускнела.

Яра увидела.

Аврел тоже.

Нокс, конечно, тоже.

— Сибилла, — произнесла Яра.

Та подняла глаза. Нежные, влажные, почти испуганные. Хорошие глаза для женщины, которой хочется верить, если не знать, как быстро она умеет занимать чужое место.

— Что вы имели в виду?

— Я? — Сибилла коснулась пальцами груди. — Я ничего не…

— Вы сказали: он не должен был выбрать Эррела.

Сибилла побледнела, но справилась с собой слишком быстро.

— Вы ослышались, княгиня. В зале шумно, все потрясены. Я сказала только, что Совет не должен был допустить Эррела к чаше.

— Нет, — тихо сказал Нокс.

Одного этого слова хватило, чтобы Сибилла едва заметно вздрогнула.

Яра повернулась к нему.

— Вы слышали?

— Да.

— И что это значит?

На этот раз Нокс ответил не сразу. Его серые глаза скользнули к чаше, к пепельной линии, к старейшинам, которые уже собирались в плотный круг, перекрывая часть света своими тёмными мантиями. Потом — к Мортану. Между мужчинами пронеслось что-то старое, злое, личное. Не просто вражда земель. Глубже.

— Это значит, — сказал Нокс, — что кто-то в этом зале знал: знак может появиться.

Аврел ударил посохом о камень.

— Довольно домыслов. Второй знак требует закрытого толкования Совета.

— Закрытого? — Яра усмехнулась, и звук показался ей чужим. — Вы сегодня удивительно любите всё закрывать: огонь, двери, законы, правду.

— Княгиня, вы находитесь под действием потрясения.

— Я нахожусь под действием вашего порядка, старейшина. Потрясение — это уже последствие.

Несколько женщин в дальнем ряду опустили глаза. Одна, совсем молодая, с серебряной сеткой в волосах, быстро прижала руку к губам, но не успела скрыть выражение лица. Там была не только жалость. Там было узнавание.

Яра увидела это и вдруг почувствовала: зал больше не полностью принадлежит Совету. Стены всё ещё были Дайровы, стража — Дайрова, огонь — Дайров, но не все сердца здесь горели в их пользу. Какая-то часть людей увидела слишком много, и если Яра сейчас позволит себя спрятать, они, возможно, забудут. Если уйдёт — будут шептать.

Иногда шёпот был первым камнем в стене, которую строили против власти.

— Толкование будет проведено утром, — сказал Мортан.

Его голос стал ровным. Опасно ровным. Он нашёл новую опору — не в чувствах, не в раскаянии, а в праве князя. Яра почти видела, как внутри него складываются решения: оставить её во дворце, закрыть гостей клятвой молчания, отделить от Нокса, заставить Совет оформить всё так, чтобы пепельная линия стала не угрозой, а поводом для усиленной охраны.

— До утра Яра останется здесь, — продолжил он.

— Нет, — сказала она.

Мортан перевёл на неё взгляд.

— Это не обсуждается.