Она на миг запнулась. Совсем чуть-чуть. Её карие глаза осторожно поднялись и когда наконец встретились с моими, я увидел их: баррикады, которые она выстроила вокруг себя. Высокие, многослойные, плотные. Каждый раз, когда я сдвигал одну, на ее место вставало десять.

Я откинулся на спинку стула, глядя на неё, не притрагиваясь к вилке.

— Настолько больно, да?

Она резко вскинула голову.

— Что?

— Он ранил тебя так сильно, — тихо сказал я. — Так, что ты закопала себя так глубоко, что уже не помнишь, где верх.

Слова легли тяжелыми пластами. Она застыла, пальцы вцепились в крышку коробки.

Я поднял бокал, сделал медленный глоток.

— Мне не надо знать все подробности. Но я знаю, что это — когда грудь будто разорвана и нечем её зашить. Мое сердце разбилось давно. У меня были годы, чтобы рубцы затянулись. А твои… твои еще кровят. В глубине душа все еще кричит. Злится на то, что не может контролировать и изменить.

По её лицу метнулась тень — злость, горечь, сырая смесь, которую уже не спрячешь. Она опустилась на стул напротив, сжалась, будто единственное, что держит её целой, — это стол между нами.

И, глядя на неё, такую настороженную, я почувствовал, как низко в животе сворачивается что-то жесткое.

Я даже не знал того ублюдка, который это сделал. Но ненавидел его. Ненавидел мысль о его голосе, разрушающем её, о его руках, даривших только груз. Представление, как она стояла перед ним с этими самыми карими глазами, а он не видел очевидного, — Господи, у меня свело челюсть.

Мне хотелось вычистить из её жизни каждую его крошку. Сносить эти стены кирпич за кирпичом и заменить чем-то лучшим, безопасным. Вернуть ей землю под ногами, которую он у неё отнял.

Она думает, что сломана. Но нет. Она — огонь, прикрытый заслонкой. И, сидя напротив, я знал одно: ни один мужчина больше не подберется так близко, чтобы этот огонь погасить. Не при мне. Не пока у меня есть хоть какое-то слово.

Эмбер наконец посмотрела на меня по-настоящему, как будто взвешивала — оттолкнуть или пустить ближе.

И я понял — выстою против любой стены, какую она передо мной возведет.

Она сидела напротив, не притрагиваясь к вилке, пар от пирога вился между нами. Плечи немного расслабились, достаточно, чтобы я понял: сейчас что-то сорвется с языка.

— Ты прав, — прошептала она наконец, глядя на пирог, а не на меня. — Внутри я все еще злюсь… И, да, из-за этого я кажусь закрытой и холодной, но правда в том, что мне просто… — Она выдохнула, неровно. — Просто стыдно. За себя. За то, что я делала после разрыва.

Она вертела край салфетки, скручивая, пока та почти не порвалась.

— Через два месяца после переезда я завела фейковый аккаунт в инстаграме. — Она коротко, горько хмыкнула. — Чтобы следить за ним. Жалко, правда?

Смех исчез, уступив место тишине. Я держал взгляд ровно, давая ей пространство.

— Я убеждала себя, что вычеркнула его, а в итоге листала её страницу. Его новой. Той, с которой он изменял. — Она моргнула, челюсть напряглась. — А через три месяца увидела фото из Греции. Он на одном колене. Делает ей предложение.

Голос дрогнул на последнем слове. Пальцы сжали салфетку еще сильнее.

— Со мной он так не делал. Десять лет вместе и у него даже мысли не было. А ей? Ей досталось внимание, поездка, кольцо, цветы. Дело не в том, что он ушел дальше — это естественно. Дело в том, что…

Она осеклась, будто слова не проходили через горло.

Я подался вперед и поймал её взгляд, голос стал низким.

— Дело в том, что ради тебя он никогда не старался. А ты этого заслуживала.

Её глаза метнулись ко мне — широко, влажно, будто я озвучил истину, в которую она не позволяла себе верить.

— Эмбер, — сказал я твердо, — это было не о тебе. Это было о нем. Ты могла бы отдать ему все и этого все равно было бы мало. Не потому что тебя «недостаточно». Потому что «недостаточно» — он.

У неё дрогнула губа и на миг я подумал, что она заплачет. Но вместо этого она снова коротко рассмеялась — маленьким, сломанным смешком:

— Боже, как же ненавижу, что все еще болит.

Я с трудом сглотнул, подавив желание потянуться через стол, обнять её. Стереть каждую память о нем — руками, губами, всем собой. Хотел дать ей такую преданность, которой она ни разу не знала. Доказать, что можно смотреть на неё и видеть только ценность.

Но пока я просто держал её взгляд. Пусть увидит, что я каждое слово говорю всерьез.

Эмбер едва-едва улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. Мороженое уже успело растаять, сладкой светлой струйкой стекало по горячему пирогу. Может, стоило дать ему остыть, но я знал — она торопилась, пытаясь перелистнуть нашу близость у столешницы, тот момент, когда я держал её так, будто не отпущу.

Она отломила кусочек, поморщилась, начинка обожгла язык, и потянулась к бокалу. Долгий глоток, легкое вращение вина в стекле и когда она поставила его, взгляд стал острее, в нем появилось кое-что похожее на смелость.