— Добавим книжные рекомендации и полный пакет.

Мы переместились ближе к кухне, не касаясь друг друга, но достаточно близко, чтобы тепло от духовки согревало пространство между нами. Она налила вино — аккуратно, ровно. Я смотрел на её руки. Она подвинула мне бокал и подняла свой.

— За то, чтобы не поджечь твою квартиру, — сказал я.

— За умение отличать атмосферу от поджога, — ответила она и чокнулась со мной. Звук вышел звонкий, тонкий. Она сделала глоток и на миг закрыла глаза. Я почувствовал это короткое движение как легкий рывок где-то под ребрами.

Тишина опустилась. Не пустая, предвкушающая. Она убрала прядь за ухо и смотрела куда угодно, только не на меня.

— Слушай… — слова посыпались стремительно, нервно, и я мог только смотреть на её губы. — Я в этом не очень. Что бы это ни было. Это свидание? Слишком официально звучит. «Не свидание» — звучит как ложь. Наверное, это пирог с человеком, на которого мне нравится смотреть, что глупо, потому что кто такое вслух говорит…

Я не смог сдержать улыбку. Боже, какая же она милая вот такая — взъерошенная, глаза бегают, губу прикусила, словно может удержать слова. И понятия не имеет, что со мной делает — в этом мягком свитере, с распущенными волосами и щеками, разогретыми духовкой.

Я шагнул ближе. Один маленький шаг и я попал в её орбиту, достаточно близко, чтобы чувствовать жар её кожи.

— Давай узнаем, что это, — сказал я и поцеловал её.

В тот миг, как наши губы встретились, я понял — пропал. Она растаяла у меня на руках, тело легло в мое так, будто было создано для этого. Я взял её лицо в ладони, чуть наклонил, углубил поцелуй и она раскрылась навстречу. На вкус она была как вино и чуточку слаще — чем-то, что было только её.

Её пальцы скользнули в мои волосы, дернули ровно настолько, чтобы моя выдержка треснула. Я сдержанно застонал, и она прижалась крепче — грудь к груди, бедром скользнула по моей ноге. Мои руки опустились на талию и притянули её так близко, что между нами не осталось воздуха.

И тут мозг меня предал.

Потому что целовать её было мало. Совсем.

Мне хотелось чувствовать, как свитер поднимается под моими ладонями, её кожа — горячая, обнаженная — у меня под руками. Хотелось прижать её к столешнице, отодвинуть бокалы, услышать её вздохи, когда я буду целовать вниз по шее. Хотелось опустить руки ниже, сжать её бедра, поднять её, чтобы она обвила меня ногами, и войти так глубоко, чтобы она больше никогда, ни о ком, кроме меня, не думала.

Мысли накатывали остро, голодно, захлестывали так, что все тело ныло от этого жадного напряжения. И все же я удержался. Потому что она дрожала — не от страха, от нервов, — а это нельзя было торопить.

Я вложил все в поцелуй. В то, как мой язык скользил навстречу её, в давление ладони у нее на спине, в то, как я вдыхал её, словно кислород после пожара.

Эмбер отвечала все смелее, сильнее тянула меня за волосы, прижималась, выгибалась, и я чувствовал сладкую дугу её тела. Я потерялся в звуке, который вырвался у нее, когда я легко прикусил её губу, полустон, от которого меня едва не сорвало.

Я хотел сорвать с неё все и взять её прямо здесь, сейчас. Хотел попробовать на вкус каждый сантиметр. Хотел, чтобы её ноги дрожали у меня вокруг бедер, чтобы я стер из памяти любого, кто был до меня.

Вместо этого я только сильнее прижал её к себе и позволил фантазии гореть у меня в голове. Я целовал её как голодный человек, которому досталось единственное блюдо на всю жизнь, и остальное оставил там, где этому место. Пока.

Где-то пискнул таймер — резко, настойчиво. Она отстранилась, часто дыша, лбом упершись в мой. Её дыхание касалось моих губ, а я проглатывал собственный голод.

— Пирог, — прошептала она, голос дрогнул.

— Ага, — ответил я, хотя тело вопило вернуть её в этот поцелуй.

Она шагнула в сторону — щеки горят, губы распухшие, свитер съехал. Я заставил руки опуститься, разжал пальцы, представляя, как мог бы коснуться её, если бы она позволила.

Таймер пикнул еще раз. Она потянулась за прихватками, пальцы слегка дрожали, а я прислонился к столешнице, выравнивая дыхание.

Если бы нас не прервал пирог, я не был уверен, где бы мы остановились. И черт побери, больше всего на свете мне хотелось это узнать.

Эмбер занялась пирогом так, будто это требовало всей её собранности. Нож в руке, плечи напряжены, ни одного взгляда в мою сторону. Щеки все еще пылали, губы от поцелуя припухли, но она делала вид, что ничего не случилось.

Она переложила кусок на тарелку и поставила передо мной, потом открыла морозилку. Коробки с мороженым легли между нами на столешницу.

— Какое? — спросила она ровно, упрямо не встречаясь со мной глазами.

— Ванильное, — сказал я.