Снова взял меня за руки, поднес к губам и начал торопливо целовать, как целуют, когда больше нечем удержать. Только этим прикосновением, только почувствуй, что я здесь, что я настоящий, что мне больно.

И тут что-то во мне сломалось. Не от нежности. От обратного. Я рывком убрала руки.

– Вова, ХВАТИТ.

Голос прозвучал громко, впервые за все это время, за все эти недели тихих разговоров, ровных интонаций и выверенных слов. Громко, по-настоящему, живо. Он отпрянул. Смотрел снизу вверх растерянно и испуганно.

– Встань, – сказала уже тише, но тверже. – Немедленно встань с пола.

Встал. Медленно. Механически отряхнул колени, такой человечный, такой обыденный жест посреди всего этого.

– Послушай меня, – мой голос снова стал ровным, но за этой ровностью скрывается что-то другое. Не лед. Что-то горячее и окончательное. – Я не буду кричать. Я не буду плакать у тебя на глазах. Я не устрою тебе сцену, которую ты, может быть, заслуживаешь. Потому что я не такая и не стану такой ради тебя.

Молчал. Смотрел.

– Но я скажу тебе правду. Последнюю правду, которую мы оставим между нами, потому что мы вместе уже семь лет и ты этого заслуживаешь.

– Говори, – прошептал.

– Ты просишь прощения. Ты стоял на коленях и целовал мне руки. И я верю, что тебе больно, по-настоящему верю. Но ты просишь прощения не потому, что понял, что натворил. Ты просишь прощения, потому что тебе страшно. Потому что привычное уходит, и ты не знаешь, как жить без него, – сделала паузу. – За весь этот разговор ты ни разу не спросил, как я. Как мне. Что со мной происходило все эти недели. Ты говорил о себе – о том, что ты чувствуешь, чего хочешь, что можешь исправить. Это и есть ответ, Вова. На все вопросы.

Он открыл рот.

– Не надо, – перебила. – Не сейчас. Это уже не поможет.

Подошла к окну. Встала к нему спиной.

– Я подам на развод. Когда будет готово заявление по обоюдному согласию, тебя известят, нужно будет прийти и подписать. Больше ничего от тебя не нужно. Квартира твоя – я заберу свое. Машина твоя. Делить особо нечего.

– Саша…

– Вова, – обернулась, посмотрела прямо. – Уйди. Сегодня. Возьми что нужно на первое время и уйди. К маме, к другу, в гостиницу – мне все равно. Но уйди.

– Это мой дом…

– Это наш дом, – поправила тихо. – Был наш. Теперь – твой. Я найду другой. – Пауза. – Уйди, пожалуйста.

Пожалуйста – это слово его и сломало окончательно. Не крик, не требование. Просто пожалуйста – вежливо, устало, как просят о маленьком одолжении. Вова стоял и смотрел на меня еще минуту.

Потер подбородок в последний раз, в этой кухне, этим жестом который знала как свое дыхание. Потом пошел в кабинет. Слышала как открывает шкаф. Как складывает что-то в сумку. Как ходит по квартире, медленно, тяжело, по своему дому в котором больше нет его места.

Вышел в прихожую. Остановился.

– Саша.

Не вышла из кухни. Ответила оттуда:

– Да.

– Я любил тебя. По-настоящему. Хочу чтобы ты знала.

Молчала секунду.

– Я знаю, Вова, – сказала наконец. – Просто этого оказалось недостаточно.

Щелкнул замок. Дверь закрылась.

Стояла на кухне одна.

Сразу наступила тишина. Плотная, новая, совсем не такая, как раньше. Не та тишина, когда двум людям не нужно разговаривать. Просто тишина. Когда один человек находится в пустой квартире ранним ноябрьским утром.

Подошла к столу. Стояла и смотрела кружку с кофе, недопитая, еще теплые. Взяла его кружку, вылила в раковину. Осознанно. В последний раз. Больше не буду убирать чужие кружки.

За окном просыпалась Москва: машины, голоса, чья-то собака во дворе, чьи-то шаги по мокрому асфальту. Всем есть куда идти. У каждого своя жизнь, своя спешка, своя история.

Взяла телефон. Написала Сергею: Сегодня буду раньше. Хочу поработать над объектом Краснова.

Убрала телефон, пошла в душ. Потом оделась: черные брюки, белая рубашка, любимые ботинки на каблуке. Уложила волосы. Посмотрела в зеркало.

Женщина с прямой спиной смотрела из него в ответ. Бледная, с тенями под глазами, с выражением лица человека, который не спал всю ночь, но не собирается делать из этого трагедию.

Через три часа – студия. Эскизы. Восточный свет и дом в соснах. Через несколько недель – заявление о разводе. А сейчас – просто выйти из этой квартиры и идти вперед.

Взяла сумку. Ключи. Открыла дверь. На лестничной клетке пахло ноябрем и чьим-то кофе с верхнего этажа. Обычный подъезд. Обычное утро.

Плечи опустились – туда, где им и место. Спустилась по лестнице. Не оглядываясь.

Первые дни тишина давила на нервы.

Не пугала, а именно давила, как давит непривычная высота, когда поднимаешься слишком быстро. Просто нужно время, чтобы организм перестроился. Чтобы понял: это не пустота, а пространство. Разница есть, просто сразу ее не ощущаешь.