Я запрещала себе думать об этом. У меня был незавершенный развод, пятилетний ребенок, сложнейший бизнес-проект — не до дурацких романов с деловым партнером. Тем более с таким, как Северов. Слишком опасно. Слишком больно может быть, если опять обожжешься, если он снова покажет клыки. Я уже знала, как это бывает.

Но сердцу, как известно, не прикажешь. Оно живет своей, отдельной от разума жизнью.

Однажды вечером, вернувшись домой после очередного шестнадцатичасового рабочего дня, когда ноги гудели, а голова отказывалась соображать, я обнаружила на пороге своего дома... Рому.

Он стоял у кованой калитки, понурый, мятый, какой-то облезлый, в дешевой, не по размеру большой куртке, которая явно видала лучшие времена и не одни сутки служила ему постелью. Увидев свет фар моей машины, он дернулся, сделал шаг вперед, и в этом движении было столько отчаяния, что на секунду мне даже стало его жаль. На секунду.

Я вышла из машины, хлопнула дверью, заперла сигнализацию.

— Ты что здесь забыл? — спросила я ледяным тоном, не приближаясь.

— Арина, — его голос был жалким, просящим, с противными заискивающими нотками. — Пожалуйста, дай поговорить. Всего пять минут.

— Нам не о чем говорить. Все вопросы через адвокатов. Ты знаешь.

— Арин, умоляю тебя! — он шагнул ко мне, и я отступила, выставив руку. — Я все потерял! Все! Студию закрыли, налоги такие, что я в глубоком минусе, оборудование арестовали, Илона ушла, орала, что я ничтожество и тряпка… Я на улице почти, ночую у знакомых!

— И? — я скрестила руки на груди, впиваясь ногтями в предплечья, чтобы не дать волю эмоциям. — Какое отношение это имеет ко мне, Рома? Я тебе кто? Благотворительный фонд?

— Ты можешь помочь! У тебя же есть связи, деньги, этот твой новый... — он запнулся, — партнер. Дай мне шанс, Арина! Я исправлюсь, я клянусь! Я буду хорошим отцом для Миланы, мы снова будем семьей, я все сделаю, только помоги выбраться из этой ямы!

Я расхохоталась. Искренне, от души, горько и зло.

— Семья? Ты сейчас серьезно? — я сделала шаг к нему, и он попятился. — Ты, который трахал мою подругу в моей постели, в моем доме, который я строила, пока ты просиживал штаны за своим компьютером, предлагаешь мне «семью»? Рома, ты не просто козел. Ты клинический, законченный идиот. Или ты думал, я прощу? Забуду?

Он дернулся, и его лицо исказилось, преобразившись на глазах. Жалкая маска слетела, обнажив злобу и ненависть.

— Гадина, — выплюнул он мне в лицо. — Думаешь, я не знаю, кто меня закопал? Твой новый хахаль, Северов! Это он налоговиков натравил, он с банками договорился! Вы с ним спелись, да? Трахаетесь по ночам и строите козни против меня, законного мужа?

— Пошел вон с моего участка, — процедила я, чувствуя, как внутри закипает слепая, всепоглощающая ярость. — Или я вызову полицию прямо сейчас.

— Вызывай! — заорал он, брызгая слюной. — Пусть все знают, какая ты стерва! Ребенка у отца отбираешь, сама с олигархом крутишь, дом мой отсудить хочешь! Я все расскажу! Всем расскажу!

— Милана здесь? — раздался вдруг ледяной, спокойный голос сзади, разрезавший ночную тишину, как нож.

Я обернулась, и сердце мое сначала упало, а потом забилось где-то в горле. Северов. Он стоял в тени, у своей черной машины, припаркованной чуть поодаль, и смотрел на Рому тяжелым, немигающим взглядом. В свете уличного фонаря его глаза блестели, как у волка.

— Ты? — Рома попятился, наткнулся спиной на калитку и замер.

— Я. Вопрос могу повторить для особо одаренных. — Северов шагнул вперед, выходя из тени. — Ребенок здесь? В доме?

— Нет, она у бабушки, — ответила я машинально, чувствуя, как колени предательски дрожат.

— Отлично, — Северов сделал еще шаг, и в его плавном, хищном движении было столько скрытой, концентрированной угрозы, что даже у меня, стоящей в стороне, мурашки побежали по коже. — Значит, можем поговорить без свидетелей. По-мужски.

— Ты… ты не тронешь меня! — залепетал Рома, вжимаясь в калитку. — Я заявление в полицию напишу! На тебя! На вас обоих!

— Пиши, — согласился Северов, приближаясь. — Обязательно напиши. Только учти один маленький нюанс: после того как я с тобой поговорю, у тебя, возможно, не будет пальцев, чтобы это заявление писать. А если и будут, то в гипсе.

Он сделал еще один шаг. Рома с визгом шарахнулся назад, споткнулся о бордюр, взмахнул руками и плашмя рухнул в грязь, в ту самую лужу, из которой недавно вылез. Вскочил, мокрый, грязный, жалкий, и побежал к своей раздолбанной машине, припаркованной у соседского забора, спотыкаясь на каждом шагу.

— Я еще вернусь! — крикнул он на прощание, уже залезая в салон, хлопнув дверью. — Я вас обоих уделаю!

— Жду с нетерпением, — бросил Северов ему вслед с ленивой усмешкой.