— Красота неописуемая, — хмыкнула я, пряча руки в карманы пальто от пронизывающего ветра. — Прям открыточный вид для журнала «Забытая индустриальная Россия».

— А ты представь, — он шагнул вперед, увлекая меня за собой по разбитой, усыпанной щебнем дороге, петляющей между руинами. — Здесь, вдоль реки, будет прогулочная набережная с гранитными спусками к воде. Здесь — три жилых дома класса «бизнес» с закрытыми дворами и подземными паркингами. Здесь — детский сад и школа, самые современные в городе. А здесь, — он указал на самую высокую, центральную трубу, — будет арт-пространство. Сохраним трубу как памятник индустриальной эпохе, внутри сделаем смотровую площадку, ресторан и выставочные залы. Представляешь вид на город с высоты птичьего полета?

Я смотрела на серые руины, на мусор, на лужи с радужными разводами, и… видела. Видела то, что рисовал его голос. У него был удивительный дар — превращать слова в картинку, оживлять мертвое. Наверное, именно поэтому он и добился всего, что имел.

— Местные жители не хотят это видеть, — напомнила я, отгоняя наваждение. — Они видят только свалку, которую привыкли считать своим парком.

— Местные хотят халявы и стабильности. Они привыкли, что здесь свалка, и их это устраивает. А как только мы начнем реальное строительство — сразу проснутся профессиональные борцы за экологию, которых кто-то финансирует. Конкуренты, скорее всего. — Он сплюнул под ноги. — Но мы справимся. У меня есть план Б.

Мы шли по пустырю, и я слушала его рассказы о проекте, о подводных камнях, о конкурентах, которые уже точат зубы, о чиновниках, которых надо аккуратно «убедить». Он говорил увлеченно, загораясь, жестикулируя, и я чувствовала, как внутри меня разгорается ответный азарт, тот самый, что всегда предшествовал большой победе. Давно я не бралась за что-то такое масштабное. Давно не чувствовала этот пьянящий драйв.

Вдруг он остановился как вкопанный.

— Смотри.

Я посмотрела туда, куда он указывал. Среди груды строительного мусора, ржавых бочек и битого кирпича росло дерево — старая, корявая, искривленная береза, чудом уцелевшая среди всего этого кошмара. Она тянула свои голые, узловатые ветки к низкому серому небу, и в этом жесте было что-то невероятно трогательное, упрямое, живое.

— Сохраним? — спросила я, понимая, что это не просто вопрос о дереве.

— Обязательно. — Он повернулся ко мне, и в его глазах, обычно холодных и расчетливых, появилось что-то новое. — Я вообще люблю сохранять то, что кажется безнадежным, списанным со счетов. Давать второй шанс. Всему и всем.

Он смотрел на меня, и в этом взгляде было столько личного, интимного, что я замерла, боясь пошевелиться.

— Ярослав…

— Тихо.

Он вдруг резко, одним движением притянул меня к себе, загораживая спиной. Сзади, со стороны дороги, раздался пронзительный визг тормозов, и мимо, обдав нас с ног до головы ледяной грязью из огромной лужи, пронеслась старая, раздолбанная «Газель» с будкой.

— Черт бы побрал этих придурков! — выругалась я, отплевываясь.

— Осторожнее надо, — буркнул он, но рук не убрал. Так и стоял, обнимая меня, прижимая к себе, и я чувствовала его дыхание на своей макушке, тепло его тела сквозь мокрую ткань куртки. Сердце колотилось как бешеное.

— Отпусти, — прошептала я, но голос предательски дрогнул, выдавая меня с головой.

— Не хочу, — ответил он просто, уткнувшись носом в мои волосы. — Ты пахнешь дождем и яблоками. Всегда так пахла. Я помню.

Я замерла, превратившись в соляной столп. Он помнил? Три года прошло, он перевидал сотни, тысячи женщин, а он помнил, как я пахну?

— Ярослав…

— Ладно, — он нехотя разжал руки, отступил на шаг, но взгляд его остался прежним — тяжелым, обжигающим, полным какой-то неприкрытой, пугающей нежности. — Работаем, Горчакова. Вечером у нас встреча с архитектором, который будет разрабатывать концепцию арт-пространства в трубе. Будь в офисе к шести. Не опаздывай.

Он развернулся и быстрым шагом пошел к своему черному внедорожнику, припаркованному у ворот, даже не оглянувшись. А я осталась стоять посреди пустыря, под моросящим холодным дождем, прижимая руку к груди, и пыталась унять бешено колотящееся сердце.

Так, Арина. Это партнерство. Только бизнес. Никаких чувств, никакой лирики. Ты взрослая, умная женщина, мать, бизнес-леди. Ты не поведешься на этого… этого…

Я не нашла слова, которым можно было бы описать Ярослава Северова. Потому что никакое слово из имеющегося в моем лексиконе не передавало той гремучей смеси опасности, невероятного обаяния и животного магнетизма, которая от него исходила.