— Это одержимость, — возражаю я как раз в тот момент, когда он сокращает расстояние между нами и снова целует меня. Мне даже плевать, что от него пахнет гарью и пóтом.

— Я хочу делать все возможное, чтобы ты улыбался, — бормочет он мне в губы, все еще удерживая мое лицо в ладонях.

— Это доброта, — отзываюсь я, теряя запал.

Поцелуй.

— Я хочу ощущать твой упрямый, блять, рот на себе каждую секунду каждого дня.

— Это похоть, — мои глаза закрываются, когда я чувствую, что он снова наклоняется ко мне.

Поцелуй.

— Я не представляю, как можно проснуться рядом с кем-то другим, — начинает он, и я открываю глаза, чувствуя, что просто обязан видеть его лицо в тот момент, когда он произнесет следующие слова. — Я не хочу просыпаться ни с кем другим. Я хочу делить с тобой бытовую, рутинную повседневность и пускаться во все тяжкие в приключениях. Я хочу лично видеть каждое твое выступление на родео и быть тем самым мужчиной, к которому ты бежишь после каждого заезда. Я хочу быть тем, кого ты ищешь глазами в толпе. Я хочу держать тебя за руку у каждого костра, чтобы ты знал, что ты больше никогда не один. Когда мы порознь, я сам не свой, а когда мы вместе, я чувствую себя цельным. Стоит чему-то забавному или интересному случиться за день, моя первая мысль — о том, что я безумно хочу рассказать это тебе. Мне тошно от одной мысли о жизни без тебя, и я не вынесу еще раз те восемь лет, что мы провели вдали друг от друга.

Наконец я сдаюсь и слегка прикусываю его за челюсть.

— Ладно, пожалуй, вот эта часть немного смахивает на любовь. Но если это любовь, то я, блять, тоже тебя люблю. И это заявление сделает мой следующий вопрос либо самым простым на свете, либо усложнит всё еще сильнее.

Глаза Феникса слегка расширяются, и я понимаю, что этот безумный ублюдок решил, будто я сейчас встану на одно колено. До этого нам обоим еще пахать и пахать, но я знаю, что мы до этого дойдем.

— Ты бы не согласился стать моим тренером? Можешь не отвечать прямо сейчас, — говорю я, полностью готовый к тому, что ему понадобится время на размышления.

— Да. Черт возьми, да, — выпаливает он без колебаний и снова целует меня.

Когда наш поцелуй из лихорадочного перерастает в более медленный и нежный, в комнату забредают еще двое парней.

— Ну что, вы там закончили тискать друг друга? Кое-кто из нас не может расслабиться после этого вызова, так что мы собираемся играть в покер. Вы в деле?

Феникс хлопает меня по бедру, давая понять, что пора вставать.

— Спасибо за приглашение, парни, но мы с моим парнем едем домой.

— Фени, а я и не знал, что ты по парням, — подает голос другой пожарный. О боже, началось.

— Потому, что это не твое собачье дело, — отрезает Нокс, заходя в комнату и вытирая волосы полотенцем. — Я сыграю, — добавляет он, после чего кивает на дверь, переводя взгляд на Феникса. — Проваливайте отсюда. Дуйте оба домой, примите душ и отоспитесь.

Домой. Феникс — мой дом.

 

Глава 36

 

Феникс

 

Это было чертовски невероятно — засыпать и просыпаться рядом с Уокером каждый божий день с тех самых пор, как мы вернулись с озера. Это уже не просто привычный ритм или рутина, мы строим настоящую совместную жизнь. Ему уже разрешают снимать фиксатор для большинства дел, а следующий визит к врачу должен стать последним... конечно, до него еще пара недель, но мы уже на финишной прямой. У него осталась некоторая остаточная скованность, потому что этот упрямый говнюк наотрез отказался от нормальной реабилитации, но доктор сказал, что поскольку он молод и активен, все полностью восстановится, как только он окончательно снимет фиксатор.

В данный момент Уокер как раз занимается своим любимым упражнением для руки — а именно, дрочит мне. Вот только он еще наполовину спит. Так что, по сути, он просто пытает меня этими легкими, едва ощутимыми касаниями и неритмичными фрикциями.

— Малыш, — бормочу я, закидывая руку на глаза, хотя на улице еще кромешная тьма.

— М-м-м? — отзывается он сонный рядом со мной.

— Если ты не начнешь двигать рукой нормально, я переверну тебя и перекрою тебе кислород своим членом, — угрожаю я. От его прикосновений мой член пульсирует уже до боли.

Я лежу на спине, его голова покоится у меня на груди, и я чувствую, как он улыбается.

— Не самая худшая смерть, — сонно бормочет он.

Я вслепую шарю по прикроватной тумбочке, пока ладонь не ложится на флакон с лубрикантом. Выдавливаю, как можно больше и шлепаю его по руке, чтобы ускорить процесс.

Его тихий смешок обжигает мне кожу.

— Ты ведь живешь только ради того, чтобы изводить меня, да? — поддразниваю я, смазывая ствол, а затем перехватываю его руку, возвращаю ее на свой член и накрываю своей ладонью сверху, показывая, чего именно хочу.

— Твоя реакция делает это слишком забавным, — отвечает он в темноте.

«Что ж, в эту игру можно играть вдвоем», — думаю я про себя.