Одна из девушек шепнула что-то на ухо другой, и та, повернувшись, окинула меня едким взглядом с ног до головы, зажала нос пальцами, будто почуяв смрад, отвернулась — и вместе они громко рассмеялись.
Я по инерции берусь за ворот рубашки, принюхиваюсь.
От меня, конечно, не пахнет чем-то шикарно дорогим и взрослым — обычный запах чистой одежды с ноткой стирального порошка.
Снова смотрю на накопитель и… на дату, которую высвечивает датчик.
Мир качается. Я хватаюсь за край деревянной панели, ногти впиваются в дерево. В груди холодным клинком звучит осознание:
Меня вернуло назад.
Перехватываю сумку, пихаю туда свои вещи и шагаю в сторону туалетной комнаты.
Лёгкие будто против воли сворачиваются, но я заставляю их разжаться, втягивать воздух.
Наверное, со стороны я выгляжу безумно: волосы растрёпаны, губы подрагивают, как у человека, который только что вынырнул из самой смерти.
А она и была.
Холодная, цепкая, беспросветная и… одинокая.
В туалетной комнате стены давят гулкой тишиной.
Белый мрамор сверкает слишком ярко.
Слишком чисто — как в храме, где любое пятно считается преступлением. Даже эхо здесь звучит, будто докладывает кому-то наверху.
Занятия, похоже, ещё не начались: из приоткрытого окна доносится приглушённый топот, но команд на построение не было.
И я должна быть на занятии, но как — в таком состоянии?
Я бросаю вещи на подоконник и подхожу к раковине.
Открываю кран и плескаю в лицо прохладную воду.
— Значит, меня перенесло на полгода назад…
Не могу в это поверить.
Поднимаю взгляд и смотрю в зеркало.
Оттуда на меня смотрит будто повзрослевшая на десять лет девушка.
Франческа Дирсти — это я, и не я одновременно.
Нет, внешне я была собой. Ничего не поменялось: волнистые платиново-золотистые волосы, которые Аурелия настаивала красить, чтобы убрать желтизну, что её раздражала, — но я не красила, потому что не хватало средств.
Овальное лицо с круглым женственным подбородком, глаза серо-золотистые, с зеленоватым оттенком — всё тот же цвет, «болотистый», как говорила сестра.
Но сейчас я вижу, какой красивый настоящий цвет имеют радужки — отшлифованное золото. Именно в них я сейчас не узнаю себя.
Изнутри на меня смотрит иная Франческа — переосмыслившая за один миг всю свою жизнь. С испугом, который с каждой секундой превращается в твёрдость.
Качаю головой, встряхивая себя, приводя в чувства.
Так что же могло перебросить меня на полгода назад?
Какая сила дёрнула за нити судьбы, вырвала из октябрьской сырости и швырнула в разгар весны?
Я отчётливо помню, как сердце остановилось, мир раскололся вспышкой.
И вот я здесь. В прошлом.
Поправляю заплетённые в строгую причёску волосы влажными пальцами. Выдёргиваю салфетку и вытираю лицо, прохожусь по скулам и подбородку.
Оглушительный звон на построение разрезает воздух.
Выбрасывая салфетку в урну, хватаю сумку, нащупываю внутри дневник.
Плотный, чёрного цвета, атласный переплёт холодит ладони. Раскрываю его и листаю страницы — быстро, так что пальцы скользят и дрожат сильнее. Сердце стучит не в груди, а где-то в горле, фантомная боль вновь настигает и врезается в рёбра.
Морщусь и продолжаю листать.
Фотография сама выскальзывает мне в руки. Спрятанная глубоко между страниц, запрещённая для меня, она как признание, о котором я никогда не смела бы сказать вслух.
Второй сигнал бьёт по барабанным перепонкам. Я вздрагиваю так сильно, что дневник и сумка с глухим ударом падают на пол.
Но мой взгляд будто прикован к нему, и я не могу отвести глаз.
Красивый и жестокий главнокомандующий — Рэммел Морстейн — холодным взглядом смотрит на меня.
Его лицо словно высечено из камня. Идеальные черты — и ни тени слабости, ни намёка на тепло.
Тёмные волосы зачёсаны назад, без единого непослушного завитка.
Брови строгими изломами делают его взгляд ещё острее.
Губы чувственные, но сомкнутые так плотно, что кажется, будто он запер в них все слова, которые я жаждала услышать… но так и не услышала.
Я любила этого мужчину.
Любила, как безумная: с первого дня пребывания здесь, с первого взгляда, цепляясь за каждую его тень, за каждое движение, за каждый взгляд.
А он отверг меня так хладнокровно, будто я грязь, прилипшая к его идеально начищенному ботинку.
Его образ рвёт меня на части, но боль от его жестокости гасит это чувство, развеивая его пеплом.
Теперь — нет.
Больше я не позволю себе этой слабости. Не совершу этой ошибки.
— Ты никогда не посмотрел бы на меня иначе. Теперь я это знаю.
Беру фотографию и начинаю рвать — быстро, хладнокровно, на мелкие-мелкие кусочки.
— Вот так, — швыряю их в урну со злостью.
Третий сигнал.
Я хватаю сумку, прячу дневник — разберусь с ним потом.