Я сжимаю на груди рубашку, оглядываюсь на толпу курсантов и медленно иду к нему.
Каждый шаг тяжёл, в голове шум. Щека горит от удара. Я не смею поднять взгляд, колени подгибаются, сердце бьётся глупо и беспорядочно.
Никогда я не подходила к нему так близко. Всегда лишь издали. И сама бы — не посмела.
Он словно не человек, а бог в мужском облике: сила, власть, безупречность. Даже волосы лежат идеально, блестят холодным отливом.
Я замираю, когда слышу его аромат. Давление его силы не даёт сделать шага.
Стыд смешивается с восхищением.
— Покажите метку, — следует новый приказ.
Сердце вспыхивает надеждой. Сейчас он сам убедится: метка настоящая.
Конечно, я не хотела, чтобы всё открылось так. Но я так его люблю… мечтала о нём ночами, представляла этот момент.
Но реальность оказалась жёстче, горькой насмешкой над моими мечтами.
Дрожащими пальцами я распахиваю рубашку. Мне безумно неловко — почему он требует этого при всех?
Но разум отступает перед эмоциями: он просит — значит, это важно, значит, я не безразлична.
Сердце замирает, когда его взгляд останавливается на моей груди с левой стороны.
Я не дышу, украдкой поднимаю глаза — и тут же отвожу.
Вижу, как его взгляд темнеет. Становится глубоким, нечитаемым, будто со дна поднимается что-то потаённое.
За его плечом стоит Аурелия.
В её глазах — осколки разбитого стекла, губы плотно сжаты. Ещё миг — и она взорвётся. Она теперь возненавидит меня, когда он убедится, что я не лгу.
Гром гремит вдали, время тянется бесконечно.
Рэммел протягивает руку и накрывает ладонью метку.
Я вздрагиваю. Прикосновение обжигающе горячее, властное, заставляющее не шелохнуться.
Магия струится из его руки тугими волнами — чужая, тяжёлая, подавляющая.
А потом боль взрывается под кожей, словно туда вонзают раскалённый клинок.
Я пытаюсь отпрянуть, но тело предаёт, застывает.
Воздух вырывается из лёгких хрипом.
Я не могу ни закричать, ни вдохнуть.
— Что вы… — я пытаюсь отпрянуть, но тело не слушалось.
Дышать! Мне нечем дышать!
Я, должно быть, жалко морщусь, пытаясь глотнуть воздух, подняв безумный, умоляющий взгляд с просьбой о пощаде.
Он отнимает руку так, будто прикоснулся к чему-то недостойному.
Лицо Аурелии озаряет торжествующая улыбка: она смакует каждую мою гримасу, каждый задавленный звук.
— Ещё одна подобная выходка, курсантка Дирсти, — голос Морстейна обрушился, как ледяной водопад, ровный и безразличный, — и вас ждёт служба в штрафном батальоне на северной границе.
Он не повысил тон, но каждое слово резало кожу, как осколок стекла.
Он протягивает руку.
— Накопитель, — приказ прозвучал так, что не допускал и тени промедления. Это был голос, привыкший растворять волю.
Что? Ошеломлённо вскидываю на него взгляд, всё ещё борясь с туманом боли.
Мысли путались, отказывались складываться в смысл.
— Магический накопитель, — повторил он, и теперь в голосе зазвенела сталь, — который вы, судя по всему, не в состоянии удержать при себе. Это приказ.
— Да вот же он, господин главнокомандующий, — почти напевая, подала Аурелия, ловко вытащив прямоугольную пластину, заключённую в металлическую оправу с рунической гравировкой, из гнезда моего мундира.
Ректор принял его, даже не взглянув на меня, как будто принимал поданную перчатку.
Он медленно поворачивал пластину в руках, и каждое молчаливое мгновение било сильнее любого обвинения.
Потом его глаза поднялись на меня.
В них не было ни гнева, ни интереса — лишь холодный вывод.
— Я забираю его. До дальнейших распоряжений вы лишены права доступа к магическим артефактам. Ваш учебный график будет пересмотрен. Штрафные работы и дополнительная муштра — до тех пор, пока вы не усвоите, что значит нести ответственность. Курировать этот процесс буду лично.
Слова падали, как камни, заваливая все выходы, хороня надежду на пощаду.
— Но… господин главнокомандующий… — мой голос дрожит, срывается на шёпот, в котором слышались слёзы. Я и не надеялась, что он услышит. Но он услышал.
— Что я сделала? Я… я ничего не нарушала…
У меня появилась метка истинности. Разве я в чём-то виновата? Разве виновата, что впервые так сильно полюбила?
Морстейн не двигается. Ни малейшей тени на лице, но воздух вокруг сгустился, будто перед ударом молнии.
Я замечаю, как едва заметно сжались его кулаки, как напряглись мышцы челюсти — движение мгновенно взято под жёсткий контроль. Он — вулкан, закованный в гранит.
— Вы хотите публичного разбирательства, курсантка Дирсти? — он сделал паузу, давая всем присутствующим почувствовать вес этой угрозы.
— Хотите, чтобы я озвучил при всех список ваших «заслуг»? Начиная с несанкционированного проникновения в архивные фонды и заканчивая… неуместным фамильярным интересом к персоналу высшего командования?