– Спасибо вам огромное, Аркадий Семенович.
– Это моя работа, – улыбается он. – Я свяжусь с вами, как только будет какая-то информация.
Приезжаю домой усталая, но довольная – шаг за шагом я двигаюсь к новой жизни.
Обещаю себе, что сделаю все, чтобы в ней не было лжи…
Сегодня – тот вечер, когда я довольна собой, довольна миром и благодарна всему свету…
Только ловлю себя на мысли, что для идеала не хватает одного…
Но телефон молчит весь день.
Я смотрю на него, а потом с улыбкой беру и набираю номер Андрея…
52
Алиса
Палец дрожит, зависая над кнопкой вызова.
Сердце колотится где-то в горле, бешено и громко.
Что я делаю? А если он занят? А если я ему помешаю?
Но благодарность, горячая и щемящая, перевешивает все сомнения.
Я нажимаю «вызов».
Трубку поднимают почти сразу, будто он ждал.
– Алиса? – его голос низкий, спокойный. – Все в порядке?
– Да. Да, все хорошо, – тороплюсь я его успокоить, и слова вырываются пулеметной очередью. – Андрей, я просто хотела сказать спасибо. За бабушку, за… за все. Ты даже не представляешь, как для меня это важно. Я…
Я замолкаю, сбив дыхание.
С другой стороны линии – короткая пауза, и мне кажется, я слышу его легкую улыбку.
– Не за что, – наконец говорит он. – Я же обещал.
– Я знаю, но все равно… Спасибо.
Еще одно молчание, на этот раз более затяжное, но не неловкое.
Наполненное чем-то невидимым, что тянется по проводам, между нами.
– Алиса, – вдруг говорит он, и в его голосе проскальзывает непривычная нотка. – Если и правда хотите меня отблагодарить, пригласите на ужин. Я, наверное, тысячу лет не ел нормальной домашней еды.
От неожиданности я замираю. Смущение тут же накрывает с головой, горячей волной разливаясь по щекам.
Но следом за ним – щемящая, яркая радость.
– Да, – выдыхаю я, почти не думая. – Конечно. Приходите.
– Отлично, – в голосе едва уловимая необычная хрипотца. – Сегодня? В девять подойдет?
Мы договариваемся, и я еще минут пять после звонка сижу с телефоном в руках, улыбаясь в пустоту.
Потом меня будто током бьет. Девять вечера! Ужин! Домашняя еда!
Следующие несколько часов пролетают в сумасшедшем вихре. Я ношусь по квартире, стараясь облагородить бабулину квартиру.
Почему-то кажется, что для него это может быть важно…
Потом наступает черед магазина и кухни.
Готовлю салат из свежих овощей и тушу говядину с черносливом. Это блюдо у меня получается лучше всего.
Аромат жаренного мяса разливается по кухне, смешиваясь с запахом свежих овощей и создает атмосферу уюта.
Перед его приходом я десять раз меняю платье, в итоге останавливаясь на самом простом, но самом удобном.
Волнуюсь так, будто мне семнадцать, а не скоро будет ребенок.
Ровно в девять раздается четкий, уверенный звонок в дверь.
Сердце делает кульбит. Я делаю глубокий вдох, расправляю плечи и открываю.
Он стоит на пороге.
В руках – небольшой букет белоснежных роз.
Андрей в простой темной рубашке с закатанными до локтей рукавами, и от него пахнет свежестью и легким ветром.
– Проходите, – говорю я, пропуская его внутрь, и надеюсь, что он не слышит, как у меня дрожит голос.
Ужин проходит невероятно легко.
Мы просто едим и разговариваем.
Разговор льется сам собой, будто мы знакомы уже очень давно.
Он рассказывает забавные случаи из своих поездок, а я смеюсь так искренне, что уже забыла, когда последний раз смеялась вот так – легко и беззаботно.
Он задает вопросы, внимательно слушает, и под этим теплым, заинтересованным взглядом во мне что-то тает. Осторожность, страх, защитные барьеры – все куда-то уходит.
И вот я уже сама не знаю, как это происходит, но я говорю. Говорю о том, о чем никогда и никому не рассказывала. О долгих, изматывающих годах попыток забеременеть. О бесконечных больницах, анализах, надеждах и страшных, горьких разочарованиях каждый месяц. О том, как больно было смотреть на чужих детей и улыбаться через силу. О том, как я уже почти смирилась с тем, что никогда…
Голос у меня срывается, и я отвожу глаза, внезапно испугавшись своей откровенности.
Но, подняв взгляд, я вижу его лицо.
Он не смотрит на меня с жалостью.
Его взгляд серьезный, полный глубокого, безмолвного понимания.
Но в глубине его глаз, за сочувствием, я вижу что-то еще.
Какую-то свою, давнюю и очень сильную печаль.
Будто моя история отозвалась в нем болью по чему-то безвозвратно утраченному.
– Прости, – смущенно бормочу я. – Я не знаю, почему это все тебе вывалила.
– Не извиняйся, – тихо говорит он. – Спасибо, что рассказала.
После ужина он помогает мне убрать со стола. Потом смотрит на часы и неожиданно заявляет:
– Мне пора.
Я замираю в недоумении.