Тот ледяной, острый блеск, что был в его глазах секунду назад, тает без следа, словно его и не было.
Теперь они… другие.
Глубокие, теплые, и в этой глубине – такая концентрация заботы, что у меня перехватывает дыхание.
Но есть в них еще что-то… что-то напряженное, сокровенное, от чего по спине бегут уже совсем иные мурашки – не от страха, а от щемящего, тревожного предчувствия.
Он не улыбается.
Медленно, словно давая время отпрянуть, поднимается по ступенькам ко мне.
Останавливается совсем близко.
Воздух снова густеет, но теперь он не сладковато-отвратный, а густой, электрический, наполненный пульсациями и… будто вот-вот затрещит от разрядов молний.
Мы молча смотрим друг на друга.
В его глазах – целая история, которую я пока не могу прочитать.
– Спасибо, – выдыхаю я, и мой голос звучит тихо, сипло, почти неслышно.
Он молчит в ответ, и от этого молчания становится жарко.
Я робею, опускаю глаза, потом снова поднимаю на него, не в силах выдержать этот взгляд, но и не в силах отвести.
– Как… как ты узнал, что… – я запинаюсь, смущение разливается по щекам жарким румянцем.
И вижу, как в его темных зрачках вспыхивает тот самый огонь, что заставлял бежать мурашки.
Смущение накатывает с новой силой.
– Не знаю, – его голос хриплый, низкий, будто натянутая струна. – Просто почувствовал. Понял по твоему лицу еще в машине, что что-то не так.
Он медленно протягивает руку.
Его пальцы касаются меня, обхватывают запястье.
Прикосновение обжигающе теплое, твердое, настоящее.
От него по всему телу разливается странное, сладкое спокойствие, смешанное с дрожью.
Его пальцы все еще обжигают мою кожу, но в его глазах, помимо тепла, появляется какая-то иная, жесткая тень.
Он делает шаг ко мне, и его взгляд становится пронзительным, почти строгим.
– Почему? – его голос тихий, но в нем сталь. – Почему ты не сказала мне? Зачем пошла к этому мерзавцу?
Вопрос бьет точно в больное место.
Я пытаюсь отвести глаза, но он не позволяет, продолжая держать меня за руку.
– Андрей, я… – голос срывается. – Ты не появлялся, не звонил! А время шло, а у бабушки… – ком подкатывает к горлу. – Ты не представляешь, на что он был готов! Но у меня не было выбора, понимаешь? Совсем не было!
Он слушает, его челюсть напряжена, а во взгляде буря.
– Неужели ты не понимаешь, – голос мой дрожит от нахлынувших эмоций, – что я никогда, слышишь, никогда не пошла бы к нему, если бы не… если бы не крайние обстоятельства?
Он замирает, и буря в его глазах понемногу стихает, сменяясь тяжелым, сосредоточенным блеском.
Он смотрит на меня, на мои дрожащие губы, и вдруг его плечи опускаются.
– Да, – выдыхает он тихо. – Я понимаю. Прости. Ты права.
Он снова сжимает мою руку, но уже не вопрошающе, а решительно.
– Идем, – командует он отрывисто, разворачивается и тянет меня за собой к выходу.
Я едва успеваю за его широким шагом.
Приходится бежать.
– Куда? Подожди, куда мы идем? Что так срочно?
– Отвезу тебя домой, – он бросает через плечо, не сбавляя темпа. – Хочу убедиться, что с тобой все в порядке. А потом улажу вопрос с операцией.
Я замираю на месте, заставляя его остановиться.
– Как уладишь? – спрашиваю я, и сердце снова замирает от страха и надежды.
Он оборачивается. Его взгляд прямой, твердый, без тени сомнения.
– Можешь больше не волноваться. Я все решу. Обещаю.
49
Алиса
Дверца машины захлопывается с глухим стуком, отсекая внешний мир.
В салоне пахнет кожей, его парфюмом и густым, невысказанным напряжением.
Андрей резко заводит двигатель, рывком включает передачу.
Машина срывается с места.
Он молчит.
Молчит так громко, что у меня в ушах звенит.
Его пальцы белыми костяшками сжимают руль.
Он зол.
Я чувствую это каждой клеточкой, и его злость натыкается на мою собственную, нервную, измотанную раздражением.
– Я продам свою долю в квартире, – нарушаю я тишину, глотая ком в горле. Говорю резко, почти вызывающе. – Быстро. Тебе почти не придется ждать.
Он бросает на меня короткий, колкий взгляд.
Молчит.
Его профиль в полумраке салона кажется высеченным из камня – твердый подбородок, напряженная линия скулы, темные ресницы, отбрасывающие тени на щеки.
Очень красиво… по-мужски.
Вспыхиваю от мысли, что так думаю о нем.
А потом еще раз – из-за того, что понимаю – я же даже не поблагодарила его.
Аж испарина выступает.
Он наверное считает меня непроходимой грубиянкой… и каждый раз, когда я пытаюсь исправить все, то становится только хуже.
Надо просто произнести «спасибо».
Поблагодарить.
Но я слишком выбита из колеи – моя жизнь словно тележка которая несется с горы по ухабистой дороге.
Вместо слов благодарности я ляпаю:
– Я сама справлюсь, – и сама не знаю, зачем лезу на рожон.