Старушка остановилась, обернулась. В её глазах не было деменции. Только ясность. Страшная, голая ясность человека, который вдруг увидел не свою болезнь, а весь коридор сразу — и понял, чем он заканчивается.
— Девочка, — сказала она, — там не смерть.
Лиза замерла.
— А что?
Власова улыбнулась.
— Очередь.
Свет в лифте мигнул.
За спиной Баранова, там, где должна была быть задняя стенка кабины, Лиза увидела глубину.
Сначала ей показалось, что это отражение. Какая-то ошибка света, тень, сложившаяся в неправильную перспективу. Но потом глубина стала шире. За каталкой открылся коридор — ослепительно белый, стерильный, такой чистый, что от него заболели глаза. Он уходил далеко-далеко, невозможный для размеров лифтовой шахты. По обеим сторонам стояли кровати. На некоторых лежали люди, укрытые до подбородка белыми простынями. На других — только простыни, смятые так, будто кто-то только что встал.
Лиза увидела потолочные лампы. Длинные, больничные, ровно светящиеся. Ни одна не мигала и не жужжала. Это было почти невыносимо. В обычной больнице всегда что-нибудь работает плохо. Здесь всё работало идеально.
И где-то там, в конце белого коридора, кто-то сидел на кровати. Она не видела лица. Только руки. Тёплые, крупные, с короткими пальцами. Отец всегда стеснялся своих рук. Говорил, что у инженера руки должны быть умнее, а у него они как у грузчика. На указательном пальце правой руки — шрам от стекла. Лиза помнила этот шрам. В детстве она водила по нему пальцем, как по маленькой карте.
Человек на дальней кровати поднял руку. Позвал. Не голосом. Жестом. Лиза сделала шаг.
Кто-то ударил её по щеке.
Боль была резкой, настоящей, спасительной. Мир дёрнулся обратно. Белый коридор схлопнулся за спиной Баранова в узкую тень. Власова вскрикнула. Багровое окошко над лифтом вспыхнуло ярче и тут же потускнело.
Перед Лизой стояла Римма Петровна.
Без халата. В шерстяной кофте поверх формы, с растрёпанными волосами, тяжело дышащая. В одной руке она держала связку ключей, в другой — маленький металлический чемоданчик, похожий на старинный набор для инструментов.
— Живая? — спросила Римма.
Лиза приложила ладонь к щеке. Та горела.
— Да.
— Значит, не благодари.
Римма даже не смотрела на Баранова. Она смотрела на Власову.
— Анна Николаевна, назад.
Старушка вдруг стала совсем маленькой. Вся ясность выветрилась из её лица. Она моргнула, растерянно огляделась и заплакала.
— Я домой хочу.
— Все хотят, — сказала Римма. — Марш в кровать.
— Петя
— Петя ждёт уже двадцать лет, подождёт и ещё пять минут.
Власова послушно повернулась и пошла обратно в палату. Лиза хотела помочь ей, но Римма резко бросила:
— Не отходи от поста.
— Но она же упадёт...
— Если упадёт — поднимем. А если ты уйдёшь от поста — тебя мы не поднимем уже. Лиза осталась.
Римма поставила металлический чемоданчик на пост, открыла. Внутри лежали не медицинские инструменты. По крайней мере, не такие, какими пользовалась Лиза. Несколько плоских ключей без зубцов. Катушка тонкой чёрной нити. Красный карандаш, сточенный почти до половины. Маленький пузырёк с прозрачной жидкостью. И металлическая пластинка размером с ладонь.
На пластинке был тот же знак: треугольник и приоткрытая багровая дверь.
Только здесь он был не нарисован. Вытравлен.
— Что это? — спросила Лиза.
— Техника безопасности.
— Это не техника безопасности.
— А ты много знаешь о технике безопасности?
Римма взяла красный карандаш, открыла серый журнал. Римма не зачеркнула цифры, которые записала Лиза. Только провела над ними короткую красную черту — так осторожно, будто не исправляла запись, а закрывала ей рот. Рядом написала: «ночь». Потом ниже, другой строкой: «Один возвратный. Мужчина. Браслет прочитан. Крючок - семейный. Контакт не подтверждён».
— Я не понимаю, — сказала Лиза.
— Отлично. Пусть пока так и будет.
Баранов застонал.