— Это незаконно, — тихо сказала Лиза.
— Много чего незаконно. Смерть, например, тоже часто ведёт себя не совсем корректно, но заявления на неё не принимают.
Римма продолжила:
— Пятое. Не принимать благодарность. Если говорит «спасибо», отвечаешь: «Вам показалось». Сразу. Без паузы. Даже если это ребёнок. Даже если плачет. Даже если очень хочется сказать «пожалуйста».
Лиза перестала писать.
— Ребёнок?
Римма впервые отвела взгляд.
— Разное бывает.
— Здесь были дети?
— Ларина.
— Нет, вы сказали
— Я сказала: разное бывает. Пиши дальше.
Но Лиза мысленно уже была не здесь. Перед глазами всплыл отец — взрослый мужчина, пятидесяти восьми лет, с седыми висками и всегда тёплыми руками. Он умер в этой больнице семь лет назад, в кардиологии, когда Лиза ещё училась и верила, что если человек попал к врачам вовремя, значит, всё можно исправить.
Ей тогда позвонили в три утра. Медсестра. Голос был молодой, усталый и виноватый:
«Приезжайте, пожалуйста. Ваш отец ему стало хуже».
Лиза приехала через сорок минут. Отец уже умер. Потом ей долго казалось, что если бы медсестра позвонила на десять минут раньше, если бы врач вышел к ней сразу, если бы лифт не застрял между этажами, если бы она успела хотя бы сказать: «Пап, я здесь», — что-то изменилось бы.
Ничего бы не изменилось, конечно. Но горе как раз так и работает: оно годами живёт в сослагательном наклонении.
— Тебе плохо? — спросила Римма Петровна.
Лиза моргнула.
— Нет. Всё нормально.
— У тебя лицо стало как у покойника, которому забыли закрыть глаза.
— Просто вспомнила.
— Не вспоминай на ночной смене. Ночь любит, когда ей дают материал.
Лиза хотела спросить, что это значит, но не спросила.
— Шестое, — сказала Римма. — До рассвета всё, что приехало с Белого этажа, должно вернуться обратно в лифт.
— А как вернуть, если к ним нельзя прикасаться?
— Не руками. Руками вообще лучше ничего не решать в данном случае. Отказом, иногда — молчанием. Тем, что ты сейчас записываешь, в конце концов. Если не справишься, зовёшь меня. Если я не справлюсь...
Римма Петровна внимательно посмотрела на Лизу и снова уткнулась в записи перед собой.
— Понятно...ну а если оно не вернётся до рассвета?
— Тогда вызываем технический надзор.
— Вы имеете в виду N.A.? — Лиза кивнула на запись в журнале.
Римма Петровна медленно закрыла серый журнал.
— Здесь мы так их записываем. Для санитарок, проверок и тех, кто любит думать, что у любой нештатной ситуации есть нормальное название. Ты наблюдательная. Это вредно.
— Что такое N.A.?
— Подрядчики. Если очень сильно упростить.
— По чему?
— По авариям.
— Лифтовым?
— По тем, которые нормальные люди не чинят.
В конце коридора снова кашлянули. На этот раз кашель перешёл в хрип. Римма сразу поднялась.
— Двести третья. Пошли.
Следующие два часа были такими обычными, что Лиза почти убедила себя: весь разговор про Белый этаж — странность старой медсестры, больничная байка, возможно, проверка на внушаемость. Они меняли капельницы, мерили давление, переворачивали Глебова, который действительно матерился с артистической щедростью, успокаивали Власову, пытавшуюся уйти «к Пете на трамвай», хотя никакого Пети не было уже двадцать лет.
Римма работала быстро, грубо и точно. Лиза ловила себя на том, что испытывает к ней раздражающее уважение. У таких женщин всегда есть власть над реальностью. Они могут сказать смерти: «Подожди в коридоре, я занята», — и смерть действительно подождёт, не потому что боится, а потому что так надо.
К половине одиннадцатого отделение стихло.
Римма Петровна налила себе чай, бросила в кружку три ложки сахара и один леденец. Лиза разогрела гречку, но есть не стала. В животе всё ещё сидел тугой холодный ком. Термос с чаем уже остыл.