— Слушай внимательно. Служебный лифт ночью не трогаешь. Пациентов на нём не возишь. Сама не ездишь. Если он стоит на этаже — обходишь мимо. Если двери открыты — не заглядываешь внутрь. Если лифт приехал сам — подходишь к посту, открываешь журнал и делаешь запись.
— Запись про обычный лифт? Какую?
— Меньше спрашивай и больше слушай, тогда может толк будет. Когда лифт приехал. Но не минутами. Не корми его точностью. Пишешь: «после полуночи», «под утро», «ночь». Тому, что приехало вместе с лифтом, нельзя цепляться за порядок. Порядок - это ступенька. Дашь им подняться - станут ближе. Потом количество. Пол, если понятно. Контакт был или нет. Запись должна держать, а не приглашать. Поняла?
— Если честно, нет. Вообще не поняла о чем идёт речь. Это всё ещё затянувшаяся шутка?
— Хорошо. Значит, запомнишь.
— Ок, а про контакт можно поподробнее тогда?
Римма посмотрела на неё поверх очков.
— Разговор. Прикосновение. Вопрос. Благодарность. Всё, после чего ты начинаешь думать о том, что приехало, как о человеке.
У Лизы неприятно сжался желудок.
— Как о человеке?
— Верно, именно как.
Римма Петровна быстро поправила очки и уставилась обратно в журнал.
Лиза про себя подумала, что Римма Петровна сказала это слишком ровно, почти скучающе, как говорила до этого про холодильник и санитарку. Не театральный шёпот или страшилка, какие рассказывают в круге у костра. Просто пункт ночного инструктажа между «не переставлять ампулы» и «не искать санитарку».
— Римма Петровна, — осторожно сказала Лиза, — я не понимаю.
— И не надо. Понимание только мешает.
— Но если лифт привезёт пациента
— Не пациента.
— Хорошо. Если лифт привезёт человека
— Не человека. Я уже тебе сказала об этом.
— Тогда кого? Вы можете ответить так, чтобы хоть что-то стало понятно в этом всём?
Римма Петровна медленно сняла очки, положила их на журнал и потёрла переносицу.
— Мёртвых видела?
— Конечно.
— Сразу после смерти?
— Да. И такое бывало. Нас на обучении же в морг водили и...
— Да-да. Поняла я. Бывает такое лицо у мёртвого, будто он ещё сейчас вдохнёт. Знаешь?
Лиза знала. Иногда человек уходил, но лицо не успевало узнать об этом. Лежал тёплый, почти живой, ресницы дрожали от сквозняка, рот приоткрыт, руки ещё мягкие. В такие минуты даже опытные врачи лишний раз проверяли пульс, хотя аппарат уже показал прямую линию, а время смерти было записано.
— Знаю, — сказала она.
— Вот Белый этаж привозит тех, кто вроде бы сейчас вдохнёт. Только они уже вдохнули. Не здесь.
Лиза почувствовала, как по рукам пошли мурашки.
— Это какой-то закрытый сектор? Паллиатив? Психиатрия? Морг?
— Морг у нас напротив. Сама мимо шла.
— Тогда что это?
— Ночью спросишь у лифта, если совсем жить надоело.
Римма снова надела очки и перевернула страницу журнала.
— Правила. Записывай.
Лиза не хотела записывать. Ей хотелось рассмеяться, встать и пойти к заведующей выяснять, почему медсестра пугает новых сотрудников больничным фольклором. Но рука сама легла на ручку.
Римма диктовала:
— Первое. Если лифт пришёл сам — не заходить внутрь.
Лиза записала.
— Второе. Если внутри кто-то есть — не спрашивать, откуда он.
Записала.
— Третье. Не называть точное время. Никогда. Если спрашивают, отвечать: «Ночь». Если спрашивают дату, отвечать: «Зима». Если спрашивают год — молчать.
— Потому что им нельзя цепляться за порядок. Помню. - сказала с довольным лицом Лиза.
— Умница.
Лиза подняла глаза.
— Но если честно, то это всё уже звучит как религиозный бред.
— Скажи, я похожа на попа?
— Не особо, скорее на...
— Да тихо ты, а то договоришься, пиши давай.
Лиза стиснула зубы и записала.
— Четвёртое. Не звонить родственникам. Даже если просит. Особенно если просит спокойно.
— А если это настоящий пациент?
— Настоящие пациенты лежат в палатах, с историями болезни и назначениями. Те, кто приезжает оттуда, настоящими быть перестали.