— Юморная. Пригодится. Ты опоздала на две минуты.
— Так у меня смена с восьми.
— А у меня — с без пятнадцати. Раз сегодня со мной, значит, тоже с без пятнадцати. Запомнила?
— Запомнила.
— Хорошо. Чай пьёшь?
— Да, иногда, когда на ночных сменах.
— Иногда тут не бывает. Либо пьёшь, либо падаешь без сил.
— У меня термос с зелёным чаем, обещаю, что буду его пить.
— Молодец. Садись. Слушай инструктаж и не отвлекайся.
Лиза поставила сумку под стол, достала ручку и блокнот. Римма Петровна скользнула по блокноту быстрым взглядом и одобрительно хмыкнула.
— Бумаге доверяешь?
— Больше, чем компьютеру.
— Значит, не совсем дура. Уже хорошо.
Она перелистнула журнал, ткнула пальцем в список пациентов.
— Второй этаж, терапия. Палат шестнадцать, заняты одиннадцать. Тяжёлых трое. Двести третья — Морозов, сердечник, ночью может задыхаться. Не пугайся, сатурацию смотри, кислород рядом. Двести седьмая — Власова, деменция, зовёт покойного мужа, иногда пытается уйти домой через процедурную. Дверь держать закрытой. Двести двенадцатая — Глебов, после инсульта, левую сторону не чувствует, зато матом кроет так, будто бы инсульта никакого и не было. Остальные — обычный набор: давление, живот, сахар, одиночество.
Лиза записывала быстро.
— В процедурной всё подписано. Ампулы по верхним полкам не переставлять. Холодильник закрывать плотно, он древний, пищит не сразу. Мусор выносить в конце смены. Санитарку не искать — бесполезно. Она появляется только когда сама захочет, как домовой. Если кто-то умрёт — звони мне, не геройствуй. Если кто-то упадёт — сначала смотри, живой ли, потом ори.
— Поняла.
— Теперь главное.
Римма Петровна закрыла обычный журнал, секунду подержала ладонь на обложке, будто ставила точку в конце нормальной части смены, и достала из нижнего ящика другой.
Он был потрепанный, в твёрдой серой обложке, с протёртыми углами. На обложке не было ни названия, ни номера отделения. Только маленький знак в правом нижнем углу: чёрный треугольник, внутри которого была приоткрытая дверь. Её не просто нарисовали — она была впечатана в тонкую бумагу багровым цветом, но от времени краска потускнела и теперь напоминала запёкшуюся кровь.
— Когда дверь открыта, — тихо сказала Римма, заметив взгляд Лизы, — это их проблема. Когда закрыта — наша. — Сегодня, надеюсь, обойдёмся без героизма.
Лиза посмотрела на знак и почувствовала неприятный холодок между лопатками. Она не стала распрашивать дальше.
Римма Петровна раскрыла журнал примерно на середине. Страницы были плотные, пожелтевшие, исписанные разными почерками. Где-то ровно, почти канцелярски. Где-то торопливо, с помарками. Иногда поперёк строки стояли короткие отметки красным карандашом.
Лиза наклонилась ближе.
«После полуночи — БЭ. Один возвратный. Мужчина. Без контакта. Уведён». Ниже:
«Ночь — БЭ. Женщина. Просила воды. Не дали. Уведена».
Ещё ниже:
«Под утро — БЭ. Двое. Один благодарил. Ответ дан: «Вам показалось». Последствий нет».
А потом, другой рукой:
«Под утро — ошибка смены. Пациент оставлен после рассвета. Вызван технический надзор N.A.»
— Что такое БЭ? — спросила Лиза.
Римма Петровна некоторое время молчала. Из палаты в конце коридора донёсся сухой кашель. В ответ тонко пискнул аппарат. Потом снова стало тихо.
— Белый этаж, — сказала Римма Петровна.
— Какой этаж?
— Белый.
— Здесь же только два этажа в корпусе.
— Иногда - два.
Римма произнесла это так, что Лиза сразу поняла: продолжать в том же духе бессмысленно.
— Это шутка такая? Посвящение новеньких? Я понимаю, что меня в первый раз поставили сюда на ночное дежурство, но всё же... - раздражённо и немного обиженно выпалила Лиза.
— На шутки у меня геморрой старше тебя. Не льсти себе.
Лиза скрестила руки на груди и отвернулась в сторону.
Римма достала из кармана пачку слипшихся леденцов, развернула один, сунула в рот. Обёртку аккуратно разгладила ногтем и положила в пепельницу, хотя курить в отделении было запрещено лет десять как.