Лиза услышала собственное дыхание: частое, поверхностное, сиплое. В коридоре погасли все ночники. Двери палат превратились в плоские тёмные прямоугольники. Только настольная лампа на посту отбрасывала жёлтый круг света, и этот круг казался недостаточным для такого коридора. Свет не доходил до лифта, но багровое окошко над дверями горело само по себе, мягко и ровно, как уголь под слоем пепла.
— Лиза, Ваш отец действительно ждёт вас, и уже давно — снова заговорил Баранов.
Лиза медленно повернула голову.
Мужчина всё ещё лежал на каталке в кабине лифта. Теперь он приподнялся чуть выше, опираясь на локоть. Простыня сползла до пояса, мокро прилипла к пижаме. Восковое лицо стало темнее, под глазами залегли серые провалы. Но взгляд оставался человеческим.
По-настоящему человеческим.
— Замолчите, — сказала Лиза.
Голос прозвучал слабее, чем ей хотелось. Баранов послушно замолчал. Но стало только хуже. Если бы он продолжал уговаривать, плакать, требовать, кричать — Лизе было бы легче. Тогда перед ней был бы не человек, а угроза. Пациент в психозе. Мёртвый манипулятор. Что угодно. Но он лежал тихо, виновато, с усталым лицом человека, который и сам не рад тому, что ему приходится говорить.
Папка на посту тихо капнула. Лиза вздрогнула.
С края картонной обложки сорвалась капля воды и упала на стол. Не крови. Просто мутной воды. Она растеклась по пластику маленькой звёздочкой и остановилась у ножки настольной лампы.
«Не трогать», — подумала Лиза.
Римма не говорила этого правила, но оно было очевидным. В больнице вообще половина правил существовала без объяснений. Не класть шприцы мимо лотка. Не оставлять каталку поперёк коридора. Не спорить с родственниками у постели умирающего. Не трогать мокрые папки, которые появляются из ниоткуда рядом с журналом, где записывают мертвецов.
Папка снова капнула.
На этот раз вода стекла ближе к серому журналу. Лиза протянула руку и остановилась в нескольких сантиметрах от обложки.
Она не собиралась открывать. Только отодвинуть. Сделать то, что сделала бы любая медсестра на её месте: защитить документацию от воды.
«Вот так они и получают тебя», — подумала она вдруг. — «Не через крик. Через маленькое разумное действие».
Она отдёрнула руку. Баранов тихо выдохнул.
— Правильно, — сказал он.
Лиза резко посмотрела на него.
— Что?
— Не трогайте. Пока не готовы.
— Я сказала вам молчать.
— Вы же понимаете, что он не сердится?
Лиза сжала край стола так, что ногти скользнули по пластику.
— Ещё одно слово про моего отца — и я закрою лифт.
Баранов улыбнулся. Не насмешливо. Печально.
— Вы не сможете закрыть лифт.
Словно в подтверждение его слов двери кабины дрогнули, но не сдвинулись. Где-то глубоко в шахте протяжно скрипнул металл. Звук был длинный, уставший, совсем не похожий на работу механизма. Скорее так стонет пожилой человек, когда его пытаются поднять с кровати.
Лиза схватила телефон и снова набрала Римму. Нет сети.
Телефон показывал чёрный треугольник предупреждения там, где обычно была связь. Лиза уставилась на экран. Значок мигнул один раз и исчез.
Из палаты двести семь донёсся шорох. Лиза медленно обернулась.
Дверь Власовой была приоткрыта.
Старушка стояла в проёме в одной ночной рубашке и шерстяных носках. Седые волосы выбились из косынки, лицо было спокойным, даже радостным. Она смотрела не на Лизу. Не на Баранова. На багровое окошко над лифтом.
— Петя пришёл, — сказала она.
Лиза почувствовала, как живот провалился куда-то вниз.
— Анна Николаевна, вернитесь в палату.
Власова не услышала. Или сделала вид, что не услышала.
— Он совсем молодой, — сказала она тихо. — Как тогда. В плаще. С цветами. Глупый такой. Я ему говорю: «Петя, ты же умер». А он смеётся. Говорит: «Так и ты скоро».
Баранов повернул голову к старушке.
— Ей нельзя сюда, — сказал он.
В его голосе впервые прозвучал страх.
Лиза бросилась к Власовой, но коридор снова стал длиннее. Не зрительно — физически. До палаты было всего несколько шагов, но ноги будто вязли в линолеуме. Воздух между постом и лифтом сделался плотным, влажным. На стенах проступил блеск, словно кто-то натёр их водой, которая начала замерзать и превращаться в лёд. Власова сделала шаг к лифту.
— Анна Николаевна!