— Он сказал: «Мне больно, солнышко». Я спросила, где. Он сказал: «Везде, где меня нет». Потом сел рядом, в кресло. Но оно даже не скрипнуло, как обычно. Я сразу это заметила.
Виктор посмотрел на кресло у письменного стола. На сиденье тоже было мокрое пятно, как и на стуле на кухне. Маленькое. Аккуратное. Как отпечаток.
— А потом?
— Потом он сказал, что всё можно исправить. Что я должна только захотеть.
Антонина Михайловна выругалась себе под нос и снова перекрестилась. Виктор держал себя за колено, чтобы не протянуть руку к дочери слишком резко и не напугать её ещё больше.
— Что именно захотеть?
Аня заплакала. Тихо. Без всхлипов. Слёзы просто потекли по щекам.
— Чтобы ты вернулся целым. Чтобы у тебя был глаз. И пальцы. И чтобы ты больше не хромал. Он сказал, что ты не хочешь просить для себя, потому что упрямый. А я могу. Потому что я хорошая.
Вот оно. Не угроза. Фраза, подобранная точно под детское сердце. Потому что ты хорошая.
— Ты попросила?
Аня яростно замотала головой.
— Нет. Я вспомнила. Я сказала: «Я ничего не прошу». Он улыбнулся.
— Как?
— Неправильно. Как будто забыл, как это делается.
— И потом ушёл?
— Нет. Он сказал: «Тогда ты плохая дочь».
Антонина Михайловна закрыла рот ладонью. Аня вытерла лицо рукавом.
— Я знаю, что это был не ты. Но всё равно было очень больно и страшно.
Виктор осторожно притянул её к себе. Она уткнулась лбом ему в грудь, туда, где ещё оставались кости. Он обнял её одной рукой и почувствовал, как маленькое тело дрожит.
— Послушай меня, — сказал он. — Очень внимательно.
— Я виновата?
— Нет. Совсем нет.
— Но я ведь почти попросила, пап.
— Но не попросила же. Ты всё сделала правильно.
— А если в следующий раз…
— Именно поэтому сейчас я расскажу тебе правду. Не всю. Столько, сколько можно.
Она подняла голову. Дети, когда боятся, часто выглядят младше. Аня сейчас выглядела не на девять. На шесть. Может быть, на пять. Слишком большие глаза, тонкая шея, пальцы, вцепившиеся в его свитер.
— Есть место, — сказал Виктор. — Очень плохое. Оно делает вид, что исполняет желания. А потом берёт за них плату. Всегда больше, чем обещало.
Аня слушала молча.
— И ты что-то попросил у этого места? — спросила она.
Виктор хотел соврать. Не смог.
— Да...я должен был.
— Из-за меня?
Аня всхлипнула и опустила голову.
— Из-за болезни. Не из-за тебя, солнышко.
— Нет, из-за меня. Всё из-за меня!
— Нет. Болезнь — не ты. Родная, прошу тебя, не вини себя ни в чем.
Она посмотрела на его повязку, на левую руку в перчатке, на то, как он сидит чуть скособочившись из-за ребра.
— Оно забрало всё это?
— Да...
— Чтобы я жила?
Сказать «нет» было бы милосердно. И бесполезно.
— Чтобы болезнь отступила на время.
Аня снова опустила глаза.
— Значит, меня как будто… одолжили? И поэтому я ещё жива?
Виктор почувствовал, как внутри что-то рвётся. Не кость, не орган. То, что ещё пыталось держать его человеком.
— Нет, — сказал он резко. — Ты живая потому, что ты живая. Слышишь? Не одолжили. Не по договору. Не потому что кто-то разрешил. Ты не вещь. Не предмет.
— Но оно так не думает. Папа, что нам теперь делать?
— Мы должны быть умнее.
Она тихонька подобрала слёзы маленькой ладошкой.
— Как?
Виктор вспомнил Сергея Петровича: ничто, что говорит с ней голосом любви, не имеет права требовать ответа.
— Есть правило. Не волшебное. Просто наше. Если кто-то говорит с тобой моим голосом, маминым, твоим, чьим угодно и просит ответить, пообещать, захотеть, согласиться — ты не отвечаешь сразу. Сначала говоришь: «Ты не имеешь права требовать ответа».
Аня повторила шёпотом:
— Ты не имеешь права требовать ответа.
— И ещё: «Я ничего не прошу».
— Я ничего не прошу.
— И ещё: «Я отказываюсь от сделки».