Ответом была тишина.
— Я хотела попросить, чтобы ты вернулся домой...
Виктор облегчённо выдохнул.
— Это можно, конечно можно.
— Почему это можно?
Он сглотнул.
— Потому что я и так возвращаюсь. За это не надо платить.
На той стороне стало тихо.
— А если я попрошу, чтобы ты снова стал целым?
Виктор не сразу понял, что Аня сказала это вслух.
Снег летел в лицо, таял на губах, забивался в воротник и лип к пустой стороне лица. Остановка была пустая. Жёлтый фонарь над головой гудел, как больной трансформатор. В руке светился телефон, а из динамика шло тихое дыхание дочери. Где-то под землёй щёлкнул замок. Не рядом. Не на станции. Глубже. Так глубоко, будто звук шёл из-под всего города.
Виктор сжал телефон.
— Нет, — сказал он.
— Что нет?
Голос Ани был сонный и испуганный. Настоящий. Пока настоящий.
— Так нельзя говорить.
— Но я же просто…
— Не просто. Солнышко, слушай меня внимательно. Ты ничего не должна просить. Ни про меня. Ни про себя. Ни про то, чтобы кто-то выздоровел. Ни про то, чтобы кто-то вернулся. Ни у кого. Поняла?
Виктор услышал, как скрипнула кровать. Потом рядом с телефоном прошуршало одеяло.
— Пап, ты меня пугаешь.
— Я знаю. Прости, Анют.
— Ты говоришь непонятные вещи, пап. Я не понимаю.
— Солнце, так надо.
Маршрутки всё не было. По дороге прошла легковушка, фары выхватили из метели серый сугроб у обочины, пустую урну, чёрные ветви деревьев. Мир выглядел обычным. Это было самым страшным. Никаких трещин в небе. Никакого зелёного света. Просто ночь, снег и ребёнок в квартире, до которой ещё надо было доехать.
— А если это ты попросишь? — спросила Аня.
— Я не буду. Нельзя.
— А если кто-то попросит твоим голосом?
Тьма перед глазами взорвалась образами: чёрный проход к машинному залу, детский смех из темноты, повязка на полу.
— Особенно если моим, — сказал он.
— Пап…
— Скажи мне одну фразу. Прямо сейчас.
— Какую?
— «Я ничего не прошу».
Аня молчала. Всё нутро Виктора заледенело.
— Аня!
— Я ничего не прошу, — прошептала она.
Где-то под землёй щёлкнуло снова. На этот раз не радостно. Как будто с досадой.
— Ещё раз.
— Я ничего не прошу.
— И ещё.
— Пап, зачем?
— Пожалуйста.
Она вдохнула.
— Я ничего не прошу.
Фонарь над остановкой мигнул и погас. На секунду всё вокруг провалилось в темноту. Виктор слышал только ветер, своё дыхание и тонкий писк телефона у уха. Потом фонарь вспыхнул снова, но свет стал слабее, желтее, будто внутри стекла плавал старый больничный раствор.
— Хорошо, — сказал Виктор. — Я еду домой.
— Правда?
— Правда.
Аня помолчала.
— Тогда приезжай быстрее.
— Приеду.
— Я ничего не прошу, — добавила она тихо. — Просто приезжай.
Связь оборвалась.
Виктор стоял под снегом, пока экран телефона не погас. Маршрутка пришла через семь минут. За это время он успел трижды набрать соседку, дважды сорваться на длинные гудки и один раз услышать в трубке не голос Антонины Михайловны, а влажный шорох, похожий на дыхание через трубу.
В маршрутке пахло мокрой одеждой, бензином и чужим усталым телом. Водитель ругался на заносы. На переднем сиденье женщина держала пакет с мандаринами. У окна спал парень в наушниках. Люди ехали по своим делам и не знали, что где-то под городом машина учится говорить голосом любви.
Телефон лежал у Виктора на коленях. Экран загорался сам. Сначала пришло сообщение от неизвестного номера:
ЗАФИКСИРОВАНА ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ФОРМУЛИРОВКА.
Потом второе:
ЗАПРОС НЕ ЗАВЕРШЁН.
Потом третье:
ПОВТОРНЫЙ КОНТАКТ ДОПУСТИМ.