— Сколько есть времени?
— До первой удачной формулировки.
В здании погас свет. Не везде. Только в коридоре, ведущем к машинному залу. Атриум остался освещённым, но проход к железной двери стал чёрным прямоугольником. Как горло. Из темноты донёсся детский смех. Виктор застыл. Смех был похож на Анин. Почти. Но в нём была лишняя ровность, повторяемость, будто кто-то поставил на зацикливание один и тот же кусок записи.
Сергей Петрович поднял руку.
— Не отвечайте.
— Я знаю.
— Не зовите её по имени.
— Да знаю я.
— Не проверяйте телефон здесь.
Виктор уже доставал телефон. Остановился. Смех оборвался. Потом из темноты голос Ани сказал:
— Пап, я нарисовала тебе глаз. Почему ты отдал его им?
Сердце Виктора ударило в пустое место под ребром. Сергей Петрович шагнул к коридору. На его правой ладони знак треугольника потемнел, будто под кожей налились чернила.
Он произнёс тихо, но властно:
— События нет.
Темнота дрогнула, словно всё здание пошатнулось и с ним эта осязаемая тьма. Голос Ани стал ниже.
— Событие ожидает подтверждения.
— События нет, — повторил инженер, чуть выше подняв ладонь.
Где-то внизу Механизм заскрежетал так, что у Виктора заныли зубы. Те, что ещё оставались.
— Внешний протокол зафиксирован, — сказал голос из темноты.
Теперь это был уже не голос Ани. Официальный. Ровный. С металлической подкладкой.
— Нарушение условия договора.
Сергей Петрович не пошевелился.
— Контур удержан. Возвращайся откуда выполз.
— Удерживающий превысил допуск.
— Контур удержан.
Ладонь Сергей Петровича подрагивала. Казалось, что из неё немного струился свет, но не яркий, а как будто этот свет был соткан из тьмы, отсутствия света вовсе.
— Наблюдатель получил запрещённый инструмент.
— Наблюдатель получил информацию о правах оспаривания.
Пауза. Потом Механизм сказал:
— Права являются формой надежды.
— Да, — ответил Сергей Петрович. — Поэтому вы их боитесь.
Сергей Петрович резко сжал ладонь в кулак. На станцию обрушилась внезапная тишина. Как будто кто-то выключил звук в телевизоре.
Свет в коридоре вспыхнул сразу. Проход был пуст. Дверь машинного зала закрыта.
Пломбы целы. Но на полу, прямо перед коридором, лежала чёрная повязка Виктора. Он сунул руку в карман. Пусто. Механизм не смог её оценить, не смог принять, не смог взыскать. Но смог вытащить из кармана и положить перед дверью. Как улику. Виктор хотел броситься к ней, но Сергей Петрович удержал его за плечо.
— Не сейчас.
— Это Анино.
— Именно.
— Я заберу её с собой.
— Позже. Когда это снова будет вещью, а не поводом.
Повязка лежала на бетонном полу. Белый глаз смотрел вверх. Кривые брови, нарисованные корректором, казались уже не смешными, а удивлёнными.
Сергей Петрович отпустил Виктора.
— Идите домой.
— Но смена не закончилась.
— Сегодня закончилась.
— Механизм так не считает. Он опять потом заберёт что-нибудь без спроса.
— Сегодня его расчёт приостановлен.
Виктор посмотрел на него.
— Почему?
— Потому что если Анна Викторовна произнесёт просьбу этой ночью, всё остальное уже не будет иметь значения.
Снаружи мела метель. Когда Виктор вышел за ворота, ветер ударил в лицо мокрым снегом, и он почти обрадовался. Обычный холод и дорога домой. Телефон поймал сеть через десять минут. Сначала пришло сообщение от соседки: «Витя, вы где? Аня проснулась, спрашивает вас. Вроде нормальная, но какая-то испуганная».
Следом пришло второе. От Ани.
«Папа, можно я кое-что попрошу?»
Виктор остановился посреди пустой остановки. Маршрутка ещё не пришла. Снег летел в жёлтом свете фонаря, кружился и исчезал в темноте за дорогой. Экран телефона светился в его руке. Он не стал писать. Он позвонил. Гудок. Второй. Третий. Аня ответила шёпотом:
— Пап?
— Солнышко, слушай меня очень внимательно. Ничего не проси. Ни у кого. Даже у меня.