Эвена подошла к нему и положила ладонь на край стола, не касаясь его руки, но обозначая близость.

— Ливия, вы смотрите на одного испуганного мальчика и делаете вывод обо всём законе. Это благородно в песнях, но в управлении стаей так нельзя. Слабые ветви получают защиту именно потому, что отдают долг. Без этого сильные роды не станут кормить тех, кто ничего не приносит общему делу.

— Детей кормят не за пользу, — сказала я. — Их кормят, потому что они дети.

Эвена посмотрела на меня с лёгкой усталостью.

— Поэтому вы и не стали настоящей хозяйкой стаи. Вы путаете жалость с властью.

Я хотела ответить, но Астор опередил меня:

— Эвена, оставь нас.

Она медленно повернула к нему голову. В её лице не было открытого протеста, но воздух в комнате стал плотнее.

— Совет ждёт вашего решения по сопровождению Ливии.

— Я сказал, оставь нас.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. И в эти секунды я увидела то, чего не замечала в зале: Эвена не просто стояла рядом с альфой. Она уже привыкла влиять на его решения. Возможно, не полностью. Возможно, не всегда. Но достаточно, чтобы сейчас её оскорбило само требование выйти.

Она всё же улыбнулась.

— Конечно, Астор. Надеюсь, этот разговор поможет Ливии принять разумный выбор.

Уходя, она остановилась возле меня.

— До заката меньше двух часов. Не тратьте их на чужих детей, если вам ещё нужно собрать свою жизнь.

Дверь закрылась за ней.

Я стояла посреди кабинета и слушала, как её шаги удаляются по коридору. Когда они стихли, Астор заговорил первым:

— Ты не поедешь на Серую заставу.

Я даже не сразу поняла, почему от этих слов стало легче. Наверное, потому что приказ, произнесённый после развода, прозвучал настолько нелепо, что вернул мне опору.

— Правда?

— Правда.

— На каком основании?

— На основании здравого смысла.

— Твоего?

— Ливия.

— Нет, Астор. Сегодня это уже не работает.

Он прошёл к столу, взял стеклянный пресс для бумаг, переставил его на другой край, потом вернул обратно. Маленькое движение выдало больше, чем его лицо. Он злился. И, возможно, боялся не за меня, а за то, что я задену слишком глубокий слой.

— Ты не понимаешь, как устроена граница, — сказал он. — Там не место для женщины без охраны и статуса.

— Статуса у меня нет благодаря тебе.

— Поэтому я и говорю: уезжай на юг. Я распоряжусь, чтобы тебе дали больше средств, чем указал Совет.

Я посмотрела на него.

— Вот как ты собираешься облегчить совесть? Добавить к изгнанию кошелёк?

Он поморщился.

— Не унижай нас обоих.

— Нас обоих ты унизил в зале. Я просто называю вещи своими именами.

На столе лежала карта границы под стеклом. Я подошла ближе. Северо-восточный рубеж был отмечен тонкой линией. Я не стала искать заставу слишком явно, но взгляд сам зацепился за место, похожее на отметку на ткани Миры. Еловый тракт. Две речки. Каменный изгиб у края.

Астор заметил.

Он накрыл карту ладонью.

— Даже не думай.

— Значит, Дарена сказала правду.

— Дарена?

Я впервые за разговор испугалась по-настоящему. Не за себя. За старую прачку, которая решилась отдать мне карту.

— Я назвала первое имя, пришедшее в голову, — сказала я. — В крепости все говорят, даже если делают вид, что молчат.

Астор изучал моё лицо. Я выдержала взгляд. Семь лет брака научили меня не только ждать у окна. Я знала, когда он пытается поймать ложь, и знала, что иногда лучшая защита — сказать часть правды с достаточной горечью.

— Не втягивай слуг, — сказал он наконец.

— Это ты втянул детей.

Он сжал край стола, но отпустил раньше, чем дерево скрипнуло.

— Серый закон был принят задолго до меня.

— Но действует при тебе.

— Потому что граница не стала безопаснее от того, что тебе сегодня больно.

Я подошла ближе. Между нами оставался стол, и это было правильно. Без него разговор мог бы сорваться в то личное, где проще вспоминать раны брака, чем говорить о чужих детях.

— Не смей делать вид, что я спрашиваю о серых из-за обиды на тебя. Моя боль не придумала Нэйта. Моя боль не поставила ему метку. Моя боль не заставила его просить, чтобы его не возвращали.