Сначала просто стало меньше льда на подоконниках и больше грязи во дворе. Потом в теплице поднялись первые настоящие ряды зелени. Потом западное крыло перестроили окончательно: добавили вторую приемную, малую палату для детей, отдельную комнату для перевязок, новую сушильню и склад, который на этот раз строили не тайным тоннелям назло, а на виду у всего дома — каменный, светлый, с двумя замками и тремя свидетелями на каждую печать.

Мостовую лавку закрыли. На ее месте открыли северный обменный двор под управлением Марты и Прасковьи, и уже к маю все окрестности знали: если хочешь честного счета и не хочешь, чтобы твой ребенок пил грязь за серебро, иди к Ард-Ровальдам на западный двор.

Рина больше не вздрагивала от каждого мужского шага в коридоре. Лис выросла так быстро, что иногда сама себя удивляла. Бригта научилась ворчать на Мирена как на живого ребенка, а не на драгоценную опасность. Хельда так и осталась Хельдой — колючей, беспощадной и одной из немногих, кому Ева позволяла командовать на своей стороне без оглядки.

А Кайрен…

С ним не случилось внезапного чуда.

Он не стал мягким за одну ночь. Не растерял свою сдержанность. Не превратился в человека, который красиво говорит вместо того, чтобы делать. Но теперь Ева знала цену его молчанию. И цену тем словам, которые он все-таки произносил.

Иногда этого было более чем достаточно.

В тот вечер, когда над двором впервые по-настоящему пахнуло талой землей, Ева задержалась в теплице дольше обычного. Марена ушла еще засветло. Девчонки из артели разошлись по домам. Под стеклом было тихо, тепло и зелено. Молодой лук, щавель, северные травы, тонкие, еще неуверенные ростки чего-то будущего — все это дышало уже не зимой, а жизнью, которая только набирает силу.

Ева стояла у длинного ящика, пальцами перебирая мягкие листья, когда услышала шаги.

Обернулась — и, разумеется, это был Кайрен.

Он вошел без плаща, в темном домашнем камзоле, как человек, который уже не приходит сюда как гость. Просто нашел ее там, где она, вероятно, и должна была быть для него в этом доме — среди тепла, земли и того, что поднимается после тяжелой зимы.

— Я думала, вы снова в счетах, — сказала она.

— Я был в счетах, — ответил он. — Пока не понял, что разговариваю с ними уже второй час, лишь бы не идти сюда и не сказать то, что все равно придется сказать.

Ева медленно выпрямилась.

— Звучит угрожающе.

Угол его рта дрогнул.

— Для меня — да.

Он подошел ближе. Остановился у другого конца ящика, будто и теперь давал ей пространство выбрать — остаться, отступить или слушать.

— Вы построили здесь больше, чем лечебницу, — сказал он. — И больше, чем хозяйство. Вы взяли дом, в котором я жил как в долгу, и сделали его местом, куда я хочу возвращаться.

Это было сказано без красивых оборотов. Без заученной торжественности.

И оттого вошло прямо под кожу.

Ева опустила глаза на зеленые ростки.

— Я уже заметила, что вы теперь чаще бываете дома.

— Потому что там теперь есть вы.

Она вскинула голову.

Он выдержал ее взгляд. Ни тени усмешки. Ни тени отступления.

— Я не умею говорить это легко, — сказал Кайрен. — И, возможно, скажу плохо. Но лучше плохо, чем опять слишком поздно. Я не хочу больше жены на бумаге. Не хочу равной только при людях. Не хочу благодарить вас так, будто вы — просто спасительница моего сына и хозяйка моего двора. Я хочу, чтобы вы остались со мной потому, что сами этого захотите. Не из долга. Не из страха. Не потому, что вам некуда идти. А потому, что это и ваш дом тоже.

У Евы пересохло во рту.

За стеклом мягко таял снег. Где-то вдалеке Бригта кричала на кухне так бодро, будто вся весна держалась на ее голосе. В доме, который когда-то встретил Еву грязными перилами и страхом слуг, теперь пахло хлебом, дымом, травами и жизнью.

И человеком, который стоял перед ней без всякой защиты, кроме честности, на которую когда-то не хватило ни ему, ни ей, ни целому дому.

Она подошла ближе.

Не сразу. Медленно. Как подходят к тому, что уже давно хочешь назвать своим, но все еще боишься спугнуть.

— Я осталась еще в ту ночь, когда услышала кашель в башне, — сказала она тихо. — Просто вы тогда были слишком заняты, чтобы это заметить.

На этот раз он улыбнулся.

По-настоящему.