Старая зеркалка сфотографировала выписку из больницы, старый шнур, перебинтованный на сломе синей изолентой, перенес снимок с SD-карты на комп.

Касси перечитала письмо и отправила.

Сейчас учеба в универе казалась невозможным адом, чем-то из фильма ужасов. Даже на простейшие прежде действия теперь уходили часы, литры пота, а радоновые ванные помогали недостаточно быстро.

Касси хотела уже отключить SD-карту, когда обнаружила там старые фото, не распечатанные для альбома. Она принялась бездумно их листать, пока не наткнулась на последний звонок. Вот она сама, вот Ирка, вот сучка Боронова… Шурик. ШУРИК. Он смотрел на нее, на Касси.

Она зарделась, закрыла папку, выключила комп.

Нет, это было глупо.

Это было глупо и было сто лет назад.

А ещё был Сергей.

Касси поморщилась. Казалось, в сериале пришлось заменить второстепенного персонажа, и создатели нашли человека, отчасти похожего на папу. Похожего — но другого.

Как могла мама не замечать?

Например, от него — фу-у! — пахло сигаретами и ополаскивателем для рта. Два запаха, которые призваны были уничтожать друг друга, но объединялись в изуверском союзе и вызывали у Касси мигрень.

У неё с 9 класса не было мигрени.

Касси надеялась, что после приезда Сергей свалит на работу, но он водил рейсовые автобусы, как-то редко и лениво. И не то чтобы Сергей плохо относился к Касси — нет. По всему казалось, что ему на падчерицу плевать, и вспоминал он о ней лишь в те минуты, когда мама просила отвезти Касси «на радон» (та ещё пытка). Или когда Касси мешалась, потому что была медленной. Очень медленной. «Сережа» не говорил этого вслух, но Касси и так видела его раздражение по позе, по взгляду, по искажающей усатое лицо гримасе.

«Почему так медленно ешь?»

«Почему так медленно ходишь?»

«Может, свалишь уже куда-нибудь на своей коляске?»

Благодаря его вечному присутствию дома Касси научилась сама добираться до радонового корпуса — по-стариковски, чуть наклоняя корпус, будто вступило в поясницу. Иногда она падала с непослушных ног, хныкала и ругалась на безмолвную тайгу. Иногда часами гуляла по прилегающим сопкам, мимо санаторных корпусов и заброшенных штолен.

Посмотреть там было на что: чистый, прозрачный воздух, упругие ковры из иголок, мха и лишайника. Старинной синевой рябило искусственное озеро, набухали почки на деревьях. Ветер гудел в кронах кедров, лиственниц и елей, засыпал пылью ржавые рельсы, подвывал в разрывах сланцевых скал. Касси присаживалась у самого входа в штольни и отчаянно желала, чтобы оттуда вылезла какая-нибудь гадость: сожрала, растерзала, добила.

Но тьма была пуста.

В Огневку Касси почти не ходила, предпочитая избегать бывших знакомых и одноклассников. Она не хотела объясняться с ними, не хотела оправдывать свои рога, свое беспамятство и слабость. Она и сама не знала, чем это оправдать.

Не помнила.

Если мама посылала ее в магазин, Касси надевала шапку, балахон с капюшоном и шла окольными путями. Один или два раза ее звали по имени, но она делала вид, что не услышала. Чтобы быть незаметнее, Касси не пользовалась косметикой и одевалась по принципу «лишь бы не застегиваться». Засыпая ночами, она мечтала об одном: угнать машину времени и повернуть все вспять.

***

Была середина июня. Днём парило, и зелень деревьев томно качалась в изогнутом воздухе. Касси мигом вспотела. В пыльной траве млели распушившиеся одуванчики; с ручья за домами доносились крики купающихся детей.

Ноги ее сегодня особенно не держали, будто не было ни месяцев реабилитации, ни радоновых ванн. Раскаленное небо пыхтело огнём, по разбитому асфальту громыхали грузовики с песчаного карьера. За ними тянулся шлейф желтой пыли. Было душно и дурно.

— Касюха! — раздалось над ухом.

Касси подняла взгляд и увидела молодую женщину с егозой лет двух. Девочка выучила слово «пух» и с восторгом повторяла на разный манер. Женщина казалась очень усталой: мешки под зелеными глазами, одутловатое лицо.

Ира.

— ПУХ! ПУХ!

С двенадцатилетней Ирой Касси прогуливала уроки ОБЖ. С пятнадцатилетней — впервые попробовала шампанское. Потом была подготовка к ЕГЭ, потом само ЕГЭ и первый курс… у Касси не хватало времени ни на кого из Огневки.

Сейчас, когда она попыталась объяснить, почему ни разу не позвонила после приезда и почему у неё летом высится шапка на голове, как снег на вершинах Гималаев, казалось, что Ире не двадцать один, а сорок.