Касси сделалось обидно. Не-не-не, это была уже не железнодорожная станция — это был домашний храм восточной магии, в котором ничего не напоминало о папе. Несколько секунд Касси купалась в этой обиде, как в отравленной воде, но затем условилась: если увидеть что-то из его вещей — фото, там, или зажигалку — он может вернуться. Может, не стопроцентно, но шанс будет чуточку выше. Она хотела тут же поехать в зал, но Сергей опередил ее — кинул в угол кожаную куртку, растекся по буханке дивана, включил плазму на стене.

Касси прожгла взглядом незваного гостя и направила коляску в свою комнату. Та, в отличие от остального дома, не изменилась. Окно выходило на склон сопки, где белел полушар геолого-разведочной станции. Касси кое-как открыла створку и по чёрным стенам — лет в пятнадцать ей безумно нравились тёмные цвета — пробежал свежий ветерок, зашелестел плакатами, грамотами за конкурсы скрипачей, старым фотокалендарем.

— Дочка, время! — крикнула мама с улицы.

— Да знаю я.

Касси с досадой отцепила от коляски брезентовую сумку с лекарствами и затащила на колени. Одни надо было пить до еды, другие во «время», третьи после. Были ещё те, что принимались «за» или «через» определённое время. Запомнить всю последовательность было невозможно в принципе, не говоря о том, что Касси вообще никогда не пила столько таблеток как после аварии-инсульта. Последние недели ей казалось, что она перешла на фармакологическое питание — так много было пилюль, растворов и порошков и так мало обычной еды.

Карнитин вместо бургера.

Солкосерил вместо супа.

На сладкое — «Цераксон» с клубничным вкусом.

Выпив актовегин, Касси сползла с инвалидного кресла на плетеное покрывало, на беспорядок из подушек и плюшевых зайцев.

Вытянулась, закрыла глаза, выдохнула.

Она ждала, ждала, но Сергей и не думал выходить из зала. Телевизор вещал без перерыва, отзвуки советских фильмов проносились через извилистый коридорчик и вплетались Касси в уши. Она успела возненавидеть и «Серёжу», и советский кинопром, подремать, возненавидеть снова.

Касси подумала поехать в залу, несмотря на все возможные вопросы и стыд, но не решилась.

Она подождала ещё, побилась головой в наволочку и снова подумала просто зайти в залу. Подумала ещё, влезла в колесницу и приблизилась к порогу... Сергей был в гавайских трусах, и его волосатая грудь напоминала ковер с длинным ворсом.

Это было выше ее сил.

Она покатила на кухню, открыла пошире окно и попыталась швырнуть картошку из миски в «Хонду». Грязный клубень выпал на пол из слабой руки, тогда Касси попыталась вновь — на этот раз снаряд упал на землю метрах в двух, но докатился до переднего колеса.

— УИУ! УИУ! — завывала сигнализация.

Сергей громко выругался и прямо в трусах побежал на улицу.

Сердце у Касси заикнулось. Она двинулась к зале, где громко щёлкали напольные часы, и оглянулась на входную дверь. Снаружи пикнула и затихла машинная сигнализация, и Касси бросилась в родительскую комнату.

Часам было лет сто или больше — наследство какой-то тетки, которую Касси никогда не видела. Бронзовый маятник отмерял жизни своих владельцев; на полках за стеклянной дверцей хранились семейные реликвии или, как их обычно называла мама, «святые мощи»: черно-белые фотографии прабабушек и прадедушек на толстых паспарту; шкатулочки с хохломой, вазочки из розового хрусталя.

Скрипнула лакированная дверца, и Касси потянулась к желтому фотоальбому — руки казались короткими, такими короткими… не удержала.

— Блин!

Стук томика о паркет ударил по ушам, пустил сердце в галоп. Она кое-как совладала с тремором, подняла альбом с пола — не пальцами, а двумя руками-клещами — и поспешила в свою комнату.

Пульс бил во всем теле, голову распирало. Непослушные, все ещё чужие пальцы шелестели прозрачными страницами-кармашками в поисках последней фотографии. Встречи родителей до свадьбы, регистрация в ЗАГСе… Касси на сопке, Касси на первом звонке, на последнем. В десяти метрах от Шурика. За его спиной. Скосила на него взгляд.

Папы почти нигде не было видно. Он не любил фотографироваться и всякий раз умудрялся вставать так, что лицо находилось под углом или в расфокусе.

Наконец Касси нашла незнакомый снимок годичной или двухгодичной давности: папа и она, зима. У нее были красные волосы, особенно яркие на фоне снега. У папы — кислородный баллон и кислородная маска на шее.

У нее еще не было рогов.

У него — жизни в глазах.

Папа.

ПАПА.