Она перевернула страницу… перестала дышать. Последний снимок сделали уже в больнице: папа лежал на койке, в окно заглядывала березка, увитая зелеными сережками. Он пытался улыбаться, неестественно худой, полысевший, бледный, но его выдавали глаза — красные, будто папа плакал. Касси пережало горло. Неужели, возможно, чтобы папа — и плакал?

На подушке лежала кислородная маска — мама, видимо, сняла ее для снимка. Тонкие руки папы — кожа да кости — сжимали одеяло так сильно, что побелели костяшки на пальцах. На левом плече синела старая татуировка, что-то связанное с военными. Касси помнила ее с детства и не обратила бы внимания сейчас — если бы не чувство дежавю.

Она поднесла фотографию к глазам, вгляделась в размытые вне фокуса очертания. Более всего папина татуировка напоминала глаз, из которого выходили языки пламени. Точь-в-точь как на студенческой карточке, которая осталась у Касси после аварии.

— Обязательно было посреди прохода оставлять? — раздалось над головой.

Касси вздрогнула и выронила фотоальбом. «Сережа» стоял на пороге. В одной руке он держал спортивную сумку, другой — завозил в комнату Касси инвалидную коляску.

Только сейчас она поняла, как именно проделала весь путь.

На своих двоих.

***

Оловянные штольни забросили до рождения Касси. Ходили страшилки, будто обвал накрыл рабочих, а власти так долго скрывали аварию, что спасти никого не успели. Касси всегда спирало дыхание, если она думала об этом, но время в Огневке, казалось, остановилось еще тогда. Недолго продержался и санаторий-профилакторий, который строили для тех же несчастных рабочих. Остовы корпусов теперь сладко гнили в тайге, мумифицируя следы кострищ, оргий и пьянок; и только радоновые ванны ещё влачили существование. Из-за них или ещё почему, но в Огневке был самый высокий процент долгожителей региона, и Касси помнила, как в детстве приезжали журналисты — снимали передачу для федерального канала.

В этот ванный корпус Касси и принялась таскаться каждый день, как на учебу. Все, лишь бы не оставаться с «Серёжей».

Дороги для коляски не было, и мама везла Касси прямо по тайге — вверх-вниз по кочкам с седой травой, по влажным после половодья низинам, по холмам, шатким камням и ручейкам.

Термальными ванными заведовал не то врач, не то бывший сторож Кобылин: щербатый мужчина за пятьдесят, лысый и шепелявый. Касси подозревала, что никакого отношения к санаторию он не имел, и отворачивалась, когда мама пихала ему в руку потную от дороги сотню.

Сам радоновый корпус напоминал убитую в хлам баню. Вода из термального источника круглый год согревала помещение, там было душно, влажно и пахло тухлыми яйцами от сероводорода. Окна забили досками, и ряд старых ванн, что стыдливо прятались за белыми занавесками, освещали голые лампочки, вкрученные в обойму плафонов.

— Шапку-то снять можно, — напоминала каждый раз жена или мать Кобылина, которая отвечала за женское отделение и которую все в Огневке называли за глаза «Кобылихой».

Мама отвечала, что у Касси мёрзнет голова, и помогала дочери залезть в горячую ванную, такую чистую и блестящую, будто ее полировали каждый день. Минут пять Касси лежала, потом Кобылиха говорила «время», и мама помогала вылезти на сушу.

— Смотри, скоро бегать начнёшь, — говорила она.

Касси немного отдыхала на деревянном шезлонге, прикрытом стиранной-перестиранной простынкой, и мама волокла непослушное тело дочери обратно — через тайгу и старые санаторные корпуса, сквозь пятна солнца и теней, мимо чёрных зев оловянных штолен. Касси рассеянно всматривалась в их тьму, и в шуме ветра чудилось, будто на грани слышимости доносятся крики.

— Мам, слышишь?

— Это птицы, дочка. Они всегда так пищат. Кажется, что ребенок плачет.

Зато радоновые ванны в самом деле оказались целебными — уже через пару дней Касси почувствовала себя немного лучше: нет-нет да и стояла на ногах и один раз пробовала бежать (зря; синяк на коленке).

В конце недели прислали форму для академа, и Касси принялась «стрелять» — этот глагол куда больше подходил к использованию пальцев, чем «печатать» — по клавиатуре.

Она заполнила ФИО, указала срок — до начала сентября — и причину академа, но потом вернулась к названию факультета и номеру группы.

Куда Касси перевелась?

Память ничего не подсказывала, и Касси вписала «прикладную геологию», группу 292. Тут же вспомнила, что прошло почти два года, и исправила «292» на «492».