— Лена! – бабушка залетает в спальню. Ей требуется мгновение, чтобы оценить обстановку. – Где документы? Мы сейчас же едем в роддом!

— На комоде папка, - приподнимаюсь, с помощью с бабушки сажусь.

Переодеваться, наверное, нет смысла. В роддоме, с которым заключен контракт, все дадут, нужно только там оказаться. В комнату заходит помощник бабули. Мне становится немного стыдно за свой вид, но когда скручивает от схватки, уже все равно, как выгляжу.

Под руки с двух сторон все же умудряюсь выйти из квартиры и дойти до машины, стоящей возле подъезда. Бабушка ничего не говорит, не бубнит, не ворчит. Она садится на заднее сиденье рядом со мной и крепко сжимает руку. Сквозь ресницы поглядываю на нее, вижу, что беспокоится, хоть и хочет казаться равнодушной. Мысленно благодарю ее за то, что не пытается сейчас учить жизни, навязывать свою точку зрения.

Когда мы приезжаем в роддом, меня ждут. Мой врач и его команда. Из машины я пересаживаюсь в коляску и начиню немного паниковать, несмотря на то, что интервалы схваток сокращаются. Ищу глазами поддержку у бабушки, она ободряюще мне сжимает руку и отпускает, как только медики спешно меня куда-то везут.

Врач спрашивает о моем состоянии, разницу между схватками. Я едва успеваю отвечать. Суета вокруг сводит с ума. Неизвестность пугает до трясучки.

Медсестры помогают переодеться. Меня осматривают. Слышу от врача, что к вечеру должны разродиться. С трудом понимаю, о чем он, у меня только одно желание, чтобы волнообразная боль исчезла. Переводят в палату, где есть все, чтобы с комфортом родить. Нет только Антона, хотя мы с ним договаривались, что он будет со мной. Уже проклинаю себя за то, что не сообщила ему о своем состоянии. Теперь до вечера мне одной придется справляться с рождением нашего ребенка.

Ко мне иногда заглядывает врач, интересуется моим состоянием. Я отвечаю, что все хорошо, но на самом деле не понимаю, что со мной происходит. Чувство такое, что тело отдельно, мозг отдельно, боль отдельно. Мне удается вздремнуть. Переживания и ощущение неизвестности выматывает.

Открыв глаза, улыбаюсь. Кажется, до конца не проснулась. Рядом Антон. Вздыхаю и зажмуриваюсь. Вздрагиваю, почувствовав, как меня берут за руку. Широко распахиваю глаза и шумно втягиваю в себя воздух.

— Мы же договорились, что будем вместе в момент рождения нашего ребенка, а ты промолчала, - Антон укоризненно на меня смотрит, свободной рукой убирает с моего лица волосы.

— Ты был в суде. Это же работа.

— Но ты важнее, чем работа. Ты хотела меня сегодня просто перед фактом поставить, что стал отцом? Если бы не твоя бабушка… - качает головой.

— Тебе звонила бабушка? – удивляюсь.

Бабушка не признавала Антона, казалось, что она никогда с ним не заговорит ни при каких обстоятельствах, а если увидит, то перейдет на другую сторону или пройдет мимо.

— Звонила. Очень возмущена была, что я не рядом. Отчитала, как школьника, - Клинский улыбается. – Но, кажется, она решила сменить гнев на милость по отношению ко мне, раз соизволила позвонить. Отправил ее и твою маму домой, пообещав, что приятные новости сообщу в первую же минуту.

Приятные новости не спешат к нам. Схватки только усиливаются. В какой-то момент начинаю злиться, что прохожу подобное, рычу, как злая собака. Искренне обещаю Антону, что это первый и последний наш ребенок, и на большее он пусть и не надеется.

К вечеру я настолько обессилена, что у меня совершенно не осталось сил выносить боль. Сознание периодами куда-то от меня уплывает. Врач забегает, смотрит и раскрытие и неожиданно командует залезать на родовое кресло. Чувствую, как сам воздух вокруг меняется. Вместо нудного ожидания, появляется какой-то ажиотаж. Появляются и дополнительные силы, как перед последним рывком. Я словно альпинист, который вот-вот достигнет своей вершины и радостно вскрикнет.

— Поздравляю, у вас сын, - слышу, как в тумане, радостный голос врача. Но это главное.

Главное писк, тот самый долгожданный писк, который моментально стирает из памяти все неприятное, что пришлось мне пережить до этого мгновения. Чувствую, что лицо у меня мокрое не только от пота, но и от слез, которые ручьем текут. Медсестра подносит ко мне малыша, завернутого в пеленку, кладет на грудь. Дрожащими пальцами осторожно отодвигаю край пеленки, смотрю на красное личико сына. Меня раздирает от любви к этой крошке. Хочется утопить его в своей нежности и ласке.

— Похож на папу, - замечает медсестра.

Я хмыкаю и смотрю на Антона, стоящего рядом. У него непривычно влажные глаза и дебильная улыбка на губах. Он выглядит очень глупо, но счастливым.