Так, мама познакомилась с моим отцом, которого к себе привязала обманном. Проколола презервативы и забеременела мной. Откуда я знала об этом? Опять стала случайным свидетелем разговора мамы и ее подруги. Она тогда рассказывала, что детей никогда не хотела, ведь это могло испортить фигуру, но забеременела мной лишь потому, что желала быть с моим папой, а, когда его не стало и все имущество папы растащили влиятельные родственники, при этом меня и маму буквально вышвырнув на улицу, для нее я стала помехой в обустройстве дальнейшей жизни.
На момент, когда я услышала этот разговор, мне уже было двенадцать. Можно сказать, что уже взрослая, но каково же узнать, что маме я изначально была нужна лишь, как способ привязать к себе мужчину, а потом и вовсе стала помехой? Больно. Очень больно. Казалось, что меня изнутри разрывало от горечи и ощущения собственной никчемности. Ненужности. Но, на самом деле этот разговор не стал для меня откровением.
Понимание этого пришло с годами, но я для мамы являлась чем-то сродни аксессуара. Она зависела от общественного мнения и ей нравилось, когда ее любили и ею восхищались. Поэтому, даже несмотря на то, что после смерти отца я для нее была лишь помехой, мама не отдала меня в детдом. Ей нравилось играть роль обездоленной матери-одиночки, а потом, когда она вышла за моего отчима, она просто придерживалась роли прекрасной матери и мачехи. Насчет мачехи — безусловно, у нее получалось прекрасно играть. На Анджело она бы не посмела даже посмотреть косо и вокруг него танцевала, ведь мама нуждалась в отчиме. Вернее, в его деньгах, а он любил своего сына. Все взаимосвязано. За деньги покупалась лживая любовь и обманчивая теплота отношений.
Насчет меня все было сложнее. Отчим никак меня не воспринимал. Вернее, лишь, как чужого и ненужного ребенка, а мама, понимая, что перед ним нет смысла играть роль замечательной матери, расслабилась, благодаря чему, дома, за закрытыми дверями, я ощущала ее истинную «любовь».
Да, на людях она все еще была той самой замечательной матерью, а я, наверное, даже будучи ребенком, интуитивно чувствовала что-то и радовалась всякий раз, когда мы шли в гости. Ведь там мама меня гладила ладонью по голове и относилась с такой теплотой. Она играла настолько красиво, что даже я верила. А дома, ширма окутывала сцену и по отношению ко мне начиналась реальная жизнь.
За любую провинность я могла получить. За то, что при других сказала что-то не так или сделала.
Будто в подтверждение этих слов, сознание наглядно развернуло передо мной короткий отрывок воспоминания. Будучи четырехлетней девочкой, я в гостях упала, разбила коленку и долго плакала. Это разозлило маму, но при других она этого не показала. Но потом дома разбила мне нос и заперла на всю ночь в одной из пустующих гостевых комнат с выключенным светом. А я долго ревела в кромешной темноте от боли и страха. Маленькими пальчиками царапала закрытую дверь и звала мамочку. Умоляла выпустить и просила прощения. Раз за разом. Всхлипы навзрыд и вся одежда в крови. Детские страхи могут быть безумнее тех, которые одолевают взрослых, ведь у детей сознание еще хрупкое. Не окрепшее. И этой ночью я поняла, каково это быть растерзанной чудовищами, скрывающимися среди мыслей. Как бы я не умоляла, но мама меня от них не спасла.
Под утро я, согнувшись калачиком, лежала около двери и уже не могла разговаривать. Сорвала голос. Тогда и пришла мама.
«Наревелась? Будешь еще устраивать мне истерики на людях и я буду отправлять тебя сюда. Будешь тут сидеть и истерить» — сказала она и за руку подняла меня с пола, дернув на себя так, что у меня плечо хрустнуло. Я тогда ощущала себя тряпичной куклой, которую бросало из стороны в сторону.
Мама сказала, что я вела себя ужасно. Хорошие девочки не плачут. Поэтому, всякий раз, когда я вновь падала, быстро поднималась и изо всех сил старалась сдержать слезы. Не потому, что было не больно. Я до дрожи боялась опять попасть в ту гостевую комнату. Хоть, все равно, по некоторым другим причинам, она все же вновь запирала меня там.
Мама приучила меня не говорить ничего лишнего. Быть тихой и послушной. Я стала для нее идеальным аксессуаром, с которым мама, высоко поднимая голову, выходила на сцену и там безупречно играла свою роль. Блистала так ярко, что все в восхищении поднимались со своих мест и стоя аплодировали. Браво! Непревзойденно! Мама выходила на поклон, цепко сжимая в наманикюренных пальчиках свой аксессуар и уходила за кулисы, чтобы уже вскоре появиться вновь во всем своем великолепии.
Тщеславие и ложь. Главные атрибуты театра, в котором я жила. А за кулисье полное боли и страха. Правда, лишь для меня. Для Анджело и отчима, мама никогда не прекращала блистать. Они являлись главным спонсором этой актрисы, поэтому для них мама всегда особенно старалась. Благодаря их деньгам она дольше оставалась красивой и могла собрать еще больше восхищенных взглядов.