Медленно поворачиваю голову и сталкиваюсь взглядами с Айдаром. Его глаза транслируют высшую степень сожаления. Я не понимаю, что это значит. Да и в принципе уже не важно.

В груди образуется дыра, чёрная бездна, которая грозит поглотить меня, если я не прерву этот бесконечный поток острой боли.

-- Он не управляет своим зверем, чем ставил под угрозу свою пару. – доносится как сквозь вату голос Бережнова. – И Шакуров это полностью осознавал. Сдерживающий амулет на его шее - прямое тому подтверждение.

Тело немеет, в какой-то момент начинает казаться что я не заметила, как мне вкололи убойную дозу транквилизаторов, иначе почему я до сих пор жива?

-- Ты что несёшь?! – всегда сдержанный Айдар резко вскакивает с места опрокидывая стул, на котором всё это время сидел.

Судьи тут же реагируют возмущением.

-- Сядьте на место, господин Шакуров, или слушание продолжится без вашего присутствия.

Айдар дышит часто, хлёстко. Давит окружающих своей энергетикой.

Создаётся впечатление что в эту минуту у него происходит серьёзная внутренняя борьба.

Благоразумие берёт верх, и Шакуров нехотя садится.

-- Позвольте мне продолжить? – соблюдая протокол, как ни в чём небывало, интересуется Леон.

Шум в ушах становится невыносимым. Мне хочется уйти. И я бы сделала это если можно было выйти, не привлекая к себе внимания.

-- Продолжайте.

-- Думаю суд примет во внимание что вина Айдара Шакурова отягощается тем, что он полностью отдавал отчёт своим действиям, когда принимал решение не брать в пары свою жену Валерию Шакурову.

Это даже звучит странно.

В сердце будто острый клинок вонзается. Прижимаю руку к груди пытаясь уменьшить боль, но это не имеет никакого смысла.

-- Подсудимый, - обращается к Айдару один из судей, - вам есть что сказать в своё оправдание.

Видимо нет, потому что он молчит.

И Леон опять берёт слово.

-- Так же прошу суд ознакомиться с предоставленными мною данными, в которых приведены неопровержимые доказательства того, что шестнадцать лет назад Айдар Шакуров уже убил свою истинную пару. И чтобы трагедия не имела повторения, обвинение требует лишить подсудимого его зверя и запретить приближаться к Валерии Шакуровой.

Оглушенная, дезориентированная, смертельно раненая, я медленно поворачиваю голову и поражённо смотрю на того, кого все эти годы безответно любила.

«Нет, Лера. Пожалуйста, нет. Прошу тебя…» – читаю по его губам, чувствуя предсмертную агонию, в которой бьётся моя к нему любовь…

Лера

Как я досиживаю до конца слушания, как потом выхожу из здания суда, как иду на парковку и сажусь в автомобиль не осознаю.

Всё это время будто в вакууме нахожусь.

В себя прихожу только когда пересекаю порог дома Шакурова. И то лишь потому, что знаю: где-то там меня ждёт маленький сын.

Понимание того, что я должна делать приходит в одночасье.

Вхожу в дом и сразу поднимаюсь в комнату Матвея. Только держа его на руках, обнимая, целуя, наступает полное осознание того, что я так больше не могу. Достаточно.

Через некоторое время оставляю малыша с няней, иду в свою комнату. С холодной головой собираю самые необходимые вещи. И хоть я пытаюсь сократить их количество до минимума, но по итогу всё равно выходит несколько больших чемоданов.

Антонина Николаевна, не задавая вопросов, вызывается помочь, но я отказываюсь. Хватает того, что она занимается Матвеем пока я пытаюсь уместить в несколько чемоданов два года своей жизни.

Скрываться от Шакурова намерения у меня нет. Да и бессмысленно это. Поэтому пользуюсь услугами его водителя.

Игорь молча помогает мне погрузить чемоданы в автомобиль, благо всё вмещается и делать вторую ходку, или же оставлять что-то из уже собранных вещей, не приходится.

Прощаясь с Антониной Николаевной, крепко её обнимаю и благодарю за помощь с малышом.

И хоть вслух я этого не говорю, но она понимает, что её работа в этом доме сегодня прекращена.

Усаживаю сына в детское автокресло, установленное водителем, и сажусь сама. Матвей тянется ко мне, что-то лепечет на своём языке, и я машинально поправляю его челку, стараясь не думать о том, что нас ждёт впереди.

Как только машина трогается я поворачиваю голову в сторону дома.

Удивительно, я прожила здесь больше двух лет, а сейчас покидаю его и внутри ничего не ёкает. Ни грусти, ни сожаления, только какая-то выжженная пустота.