Грохот выстрела разбил остекленевшее время, и оно снова рвануло с места на огромной скорости, словно фильм на быстрой прокрутке. Дикарь с копьем отлетел от Эрвина, отброшенный пулей. Остальные людоеды с воплями кинулись наутек. Воинственные выдры радостно метнули им вслед оставшиеся дротики. Пара секунд очень быстрой перемотки — и стало тихо. Только бурное дыхание оставшихся на прогалине людей, треск вдалеке и мои тихие всхлипывания, когда я опустилась на колени рядом с распростертым на земле Эрвином.

Он не дышал.

Я с ужасом смотрела на Эрвина. Он же не мог погибнуть, правда? Рядом плакала Касавка, пыталась «разбудить» Эрвина.

— Эк! Эк! — пищала она и дергала гнома за руку.

Я оглянулась, заметила Ивасику и выразительным взглядом указала ей на ребенка. Пожилая выдра оставила зятя, которому перевязывала легко раненное плечо, быстро подошла и забрала малышку.

Я кивнула и попыталась нащупать пульс мужчины. Нет, ничего… или у меня руки слишком трясутся. Плюнула. Приложила ухо к груди. Как же хорошо, что меня учили делать непрямой массаж сердца. И миллион раз прекрасно, что земля твёрдая, сойдёт за ровную поверхность. Я перевернула Эрвина на спину, очень осторожно повернула его голову, примерилась. Правую ладонь на центр грудной клетки, левую ладонь — поверх правой, переплести пальцы.

Напомнила себе, что сейчас лучше ошибиться, чем вообще не помочь. Нажала, и нажала правильно: прогнула грудную клетку не за счёт силы рук, а за счёт своего веса. Дала выпрямиться, снова прогнула. Эх, помощника бы. Один делает непрямой массаж сердца, а второй — искусственное дыхание. Но помощников нет, так что сама, всё сама.

Я считала нажатия. Двадцать девять, тридцать. Десять секунд, чтобы провентилировать лёгкие. Я зажала Эрвину нос, прижалась губами к его губам. Выдох, второй выдох. Вроде бы получается: мне показалось, что грудная клетка чуть приподнялась, то есть воздух пошёл куда нужно, в лёгкие, а не в желудок.

Десять секунд истекали. Я их тоже мысленно отсчитывала. Тридцать ритмичных нажатий. И снова короткий перерыв на искусственное дыхание.

Было нестерпимо жарко и одновременно с этим холодно — ледяной озноб бил меня так, что руки тряслись. Ну же, ну! Да приходи уже в себя! Не смей умирать! Бесполезно… все бесполезно. Даже под моими губами он оставался застывшим, холодным, неживым…

Силы иссякали. Ещё пару циклов я выдержу. На адреналине — пусть три. Я просто физически уже не смогу надавливать правильно. Я мельком огляделась. Неужели никто не сможет подменить? Увы, выдры занимались своими. Я даже смогла понять, что убитых и тяжелораненых с нашей стороны нет.

В очередной раз я просто не смогла надавить как надо. Руки не послушались. Дрожь и противная слабость. Всё. Хочу, но не могу больше. А он всё не дышит. В отчаянии я оторвалась от Эрвина, слезы брызнули сами.

— Да приди же в себя! Не смей умирать, слышишь?! Не смей! Вернись сейчас же! Ну пожалуйста! Ты нам нужен! Ты мне нужен! Ну что ты хочешь?! Я на все согласна, только очнись, слышишь?! Слышишь?! Обещаю все что угодно! Только живи!

Боль была такая сильная, что перехватила горло, и я закашлялась, мучительно пытаясь вытолкнуть из легких застрявший там воздух. Как же так… как же так… как я теперь…

Я не сразу поняла, когда что-то изменилось. Все еще задыхаясь от боли, подняла лицо к ясному полуденному небу и… и вдруг почувствовала, как что-то коснулось моей руки.

— Выходи за меня замуж, — просипел этот распроклятый недобитый гном едва слышно, слабо сжав мои пальцы в своих. — Обещала! Теперь… — он закашлялся, но упрямо продолжил: — Теперь не сбежишь.

— Да чтоб ты был здоров, сволочь! — от всей души пожелала ему я, села на землю рядом с ожившим телом и тупо просидела так ближайшие полчаса, пока выдры сооружали носилки из выкорчеванных поблизости гнутых коряг.

Слава Макаронному Монстру, Эрвин почти сразу заснул и глупостей больше не болтал. Замуж ему, как же. Разбежался… нет, никаких замужей. Я просто держала его за руку всю дорогу до плотов, чтобы убедиться — пульс есть, вот она, тонкая ниточка жизни, бьется ровно и уверенно.

Когда «белы колдун» был с удобством устроен в шалаше — в моем шалаше, на моем плоту, — все племя оперативно собрало манатки и отпыло от негостеприимного берега на самую середину полноводной реки. И следующие два дня мы двигались очень быстро, практически не делая привалов — вверх по стремнине выгребать бы было сложно, но течение этой полноводной реки, извивающейся среди пологих холмов, было медленным и ленивым, так что преодолеть его можно было силами сменных гребцов и мужчин с шестами. Все плоты, увязанные в одну вереницу, уверенно скользили по воде все дальше и дальше от земель, где могли напасть каннибалы.

Все это время я почти не выходила из шалаша. Ухаживала за своим гномом, мыла его, поила с ложечки разными бульонами и целебными отварами, которые принесла Ивасика. Маубенрой почти все время спал и был такой лапочка, просто глаз не отвести: тихий, смирный, главное — живой. Та же Ивасика со знанием дела заявила, что все колдуны после поединка с им подобными так спят несколько суток, потому что «сильно устал голова». Но это нормально, отоспится и будет как новенький.