Они пили чай.

Тишина висела между ними, но она не была неловкой. Она была наполнена треском дров, дыханием Азарта, биением двух сердец, замедлявших свой ритм в этом тёплом убежище.

Софья рассказала ему о городе, своей нелюбимой работе, от которой ужасно устала, о бессмысленной суете, которая заставила её бежать сюда, в тайгу за глотком тишины.

Артём слушал молча.

Но слушал так внимательно, как будто каждое её слово было важным.

Его мрачность не исчезла, но в ней появились трещинки, сквозь которые пробивался скупой свет.

Когда стемнело окончательно, и окна превратились в чёрные зеркала, отражающие только огонь в печи и их фигуры, Артём встал.

— Там спальня, иди и ложись на кровать. Спи. А я буду тут, на диване.

Он проводил её в другую комнату, указал на широкую кровать в углу, застеленную оленьими шкурами и плотным стёганым одеялом.

Софья хотела отказаться, но ноги не слушались, а глаза слипались от тепла и усталости.

Она легла.

Шкуры были мягкими, одеяло невероятно тяжёлым и тёплым.

Артём выключил лампу, сам лёг на диване.

Софья лежала и смотрела в потолок.

Страх ушел. Она слышала ровное дыхание Артёма из соседней комнаты.

Чувствовала его присутствие. И ей было спокойно. В этом мрачном человеке, в этой глухой тайге, она вдруг ощутила невероятный уют и… безопасность.

Наступило утро.

Солнце, ослепительно белое, пробивалось сквозь иней на окнах.

Артём уже топил печь.

На столе дымилась каша.

— Тропу расчистит снегоход из посёлка, — сказал он, не глядя на неё, делая бутерброды с маслом и сыром. — К обеду здесь будут люди. Я им сообщил о тебе.

Софья кивнула и подошла к окну. Лес лежал в ослепительном, девственном снегу.

Красота была первозданной, пугающей и манящей.

— Артём… — она взглянула на него.

Он поднял на неё взгляд.

— Спасибо. За всё.

Он молча кивнул.

Потом подошёл к ней, остановившись совсем близко.

Она почувствовала его тепло, запах дыма и леса.

Азарт встал рядом, его хвост медленно повилял.

Артём медленно поднял руку, коснулся тыльной стороной пальцев её щеки.

Прикосновение было грубым, но бесконечно нежным. Как будто он боялся разбить хрупкую вещь.

— Больше не ходи в лес одна, — прошептал он хрипло. — Тайга… она не прощает ошибок.

Софья замерла.

Его прикосновение обожгло.

В глазах его читалось что-то дикое и бесконечно одинокое, но теперь в этой пустоте появился проблеск? Вопрос? Надежда? Страсть, так долго спавшую под снегом?

Она не отвела взгляда.

Вместо этого, её рука сама поднялась и легла поверх его.

Ладонь к ладони. Грубая кожа, его шрамы и её нежная рука. Но тепло между ними вспыхнуло мгновенно, ярче огня в печи.

— Я не боюсь, — сказала она тихо, но твердо. — Теперь не боюсь.

Он наклонился к ней. Его дыхание смешалось с её.

Их губы встретились в медленном соединении.

Годы одиночества растаяли в этом поцелуе, как снег под весенним солнцем.

Азарт тихо заворчал, не вставая, одобряя.

Снаружи завыл мотор снегохода.

Мир звал её назад.

Но дверь избушки Артёма, открытая для холодного утра, была теперь открыта и для неё.

Для них.

В сердце тайги началась их страстная и настоящая история.

Как сама жизнь, которая, вопреки всему, всегда находит путь к теплу.

Он нашёл её, когда эго Вадима было разрушено до основания.

После череды ярких, дерзких женщин, оставлявших его с ощущением собственной неполноценности, Марина стала тихой гаванью.

Она не спорила с ним. Никогда не требовала от него подвигов.

Её улыбка была доброй, её мнение всегда было эхом его собственного.

Вадим женился на удобстве.

На тишине, в которой, наконец, слышался гул его собственной значимости.