— Я помню, — ответила я, глядя в пол. Потому что если я посмотрю ему в глаза, то либо ударю, либо расплачусь. Не знаю, что хуже.
— Вы злитесь.
Утверждение. Не вопрос.
— С чего вы взяли?
— Потому что ваши зрачки расширены, дыхание учащено, вы сжимаете лямку рюкзака так, что побелели костяшки, и потому что от вас пахнет адреналином. — Он наклонил голову. — Я ошибся?
— Вы… — я набрала воздуха. — Вы псих. Настоящий. Вы не имеете права копаться в моих страхах перед всей группой. Вы не имеете права ставить мне неуд за то, что я не ответила на вопрос так, как вам хочется. Это произвол. Это… Это…
Я не могла подобрать слово. Ярость душила меня.
— Это правда, — закончил за меня Вадим. — Я спросил про иррациональный страх. Вы ответили социальной фобией. Это рациональный страх — боязнь осуждения толпой. Иррациональный страх не имеет социальной основы. Он идёт из глубины, из тела, из инстинкта. Вы не ответили честно, потому что испугались. Не меня. Себя.
Он сделал шаг ко мне. Один. И расстояние между нами сократилось до одного метра.
— Я не враг вам, Виктория. Я преподаватель. Моя задача — научить вас смотреть правде в глаза. Даже если эта правда — ваши собственные когти, которые скребут стену по ночам.
Время остановилось.
Я смотрела на него, широко раскрыв глаза, и чувствовала, как кровь отливает от лица.
Он знал. Откуда? Как? Я никому не рассказывала про когти. Про стены. Про эти белые полосы на штукатурке, которые я потом замазывала зубной пастой.
— Откуда вы… — прошептала я.
Его лицо на секунду потеряло ледяное выражение. Стало почти человеческим — усталым, даже печальным.
— Я много чего знаю, — сказал он тихо. — Приходите в среду. Не опаздывайте.
Он развернулся и ушёл так же бесшумно, как появился. Я осталась стоять в коридоре, прижимая рюкзак к груди, и слушала, как бешено колотится сердце.
Когти. Стены. Он знал про когти.
Что, чёрт возьми, происходит?
До конца пар я не вернулась. Прошла в туалет, умылась ледяной водой, посмотрела на себя в заляпанное зеркало. Бледная, взлохмаченная, глаза красные — я выглядела как персонаж фильма ужасов за пять минут до того, как её убьют.
Вспомнила его слова: «Ваш настоящий страх — это потеря контроля. Вы боитесь, что ваше тело перестанет вас слушаться. Что у вас внутри проснётся зверь».
И эти белые полосы на стене. Которые я оставляла во сне.
Что, если он прав? Что, если я действительно боюсь не темноты, а самой себя? Темнота — это просто повод. Пространство, где никто не видит, что я превращаюсь в… во что?
Я провела ладонью по лицу, ощупывая скулы, зубы, ногти. Всё нормально. Зубы — не длиннее обычного. Ногти — короткие, я их постоянно грызу. Кожа — обычная, без шерсти.
Я человек. Я точно человек.
…правда?
— Вика! — Алина ворвалась в туалет с таким грохотом, что я подпрыгнула. — Ты чего сбежала? Я обыскалась тебя! Этот Фролов что, совсем крышу снес? Как он мог так с тобой? Козёл!
— Алин, — я перебила её. — Ты когда-нибудь просыпалась от того, что твои руки делают что-то без тебя?
Она замерла.
— В каком смысле?
— Ну… например, ты спишь, а твоя рука сама собой царапает стену?
Алина посмотрела на меня как на сумасшедшую.
— Вика, у тебя лунатизм? Это лечится. Есть таблетки.
— Нет у меня лунатизма. Я просто… — я замолчала. Просто он сказал правду. И это пугало больше, чем если бы он ошибался. — Ладно, забей. Идём на следующую пару. Что у нас?
— Композиция. Но ты уверена, что в порядке? Выглядишь дерьмово.
— Я в порядке, — соврала я. — Просто этот Фролов вывел меня из себя.
Алина сжала мою руку.
— Если он ещё раз так сделает, мы напишем жалобу декану. Вместе. Я и Ленка, и Дима. Все видели, как он к тебе прикопался. Это нечестно.
Я покачала головой.
— Не надо жалоб. Я сама разберусь.
— Как?
— Пока не знаю. Но обещаю: он пожалеет.
В моём голосе прозвучало что-то такое, от чего Алина отшатнулась. Не испуганно — скорее удивлённо. Потому что обычно я не говорю так. Обычно я тихая, покладистая, неконфликтная.
Но сегодня Вадим Фролов разбудил во мне нечто, чего я сама в себе не знала.
Злость. Настоящую, дикую, первобытную злость.
И в этой злости было что-то волнующее.