— Печенье — не телефон. Печенье можно.

По аудитории прокатился нервный смешок. Я не смеялась. Я смотрела, как он открывает журнал, как проводит пальцем по списку — медленно, словно выискивая кого-то конкретного.

— Но прежде чем мы начнём, я хочу провести небольшой опрос. — Он поднял голову. — Чтобы понять, с кем я имею дело. Без паники, это не оценивается… пока.

Он замолчал. И посмотрел прямо на меня.

— Денисова Виктория.

Сердце ухнуло в пятки. Я знала, что это случится. Знала с той секунды, как увидела его на пороге. Но всё равно надеялась, что пронесёт. Что он забудет. Что я для него — просто имя в длинном списке.

— Здесь, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он не отводил взгляда. На долю секунды мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то тёплое — любопытство, опасное и завораживающее. Но тут же погасло, сменившись привычным ледяным блеском.

— Ответьте мне на один вопрос, Виктория. — Он закрыл журнал и медленно пошёл в мою сторону. Я слышала каждый его шаг — тяжёлый, давящий, хотя подошвы не должны были стучать по линолеуму. — В прошлый раз вы сказали, что боитесь потерять свободу от чужой воли. Я счёл ваш ответ недостаточно искренним. Сегодня я задам вопрос иначе.

Он остановился напротив моего ряда. Расстояние — ровно три метра, как он и требовал. Словно вымерял.

— Каков ваш самый иррациональный страх?

Я замерла.

Иррациональный страх. Не боязнь пауков, не страх высоты, не боязнь закрытых пространств. Те страхи, у которых нет логики. Те, которые живут глубоко в лимбической системе, в той части мозга, которая помнит пещерных медведей и саблезубых тигров.

— Я… — начала я и запнулась.

Голоса в голове смешались в кашу. Мама говорит: «Бойся только того, что можно потрогать». Алина говорит: «Бойся, что не сдашь сессию». Папа говорит: «Страх — это слабость».

А моё тело говорило другое. Оно боялось темноты. Не той темноты, когда выключают свет в комнате. А той — когда ты остаёшься один в полной тишине, и тебе кажется, что в углу кто-то есть. Кто-то, кто дышит. Кто-то, кто ждёт.

Но я не могла сказать это при всех. Не могла признаться, что девятнадцатилетняя художница, которая рисует ночных хищников, до сих пор спит с ночником на батарейках.

— Я боюсь… — Я сглотнула. — Я боюсь, что все вокруг меня притворяются. Что никто не говорит правду. Что я живу в спектакле, где все актёры, а я одна не получила сценарий.

Вадим наклонил голову.

— Социофобия. Страх разоблачения. Довольно распространённый иррациональный страх. Но не убедительный. — Он сделал ещё шаг — теперь до меня было два с половиной метра. — Вы опять солгали, Денисова.

По аудитории прошёлся шёпот. Кто-то хихикнул.

— Я не лгала, — выдавила я, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Это мой настоящий страх.

— Нет. — Он покачал головой. — Ваш настоящий страх — это потеря контроля. Вы боитесь не темноты, не лжи, не актёров. Вы боитесь, что в какой-то момент ваше тело перестанет вас слушаться. Что оно сделает что-то, чего вы не захотите. Что у вас внутри проснётся зверь, которого вы не сможете приручить. — Его голос упал почти до шёпота, но каждый звук был слышен идеально. — Именно поэтому вы рисуете «ночных хищников». Именно поэтому на вступительных вы выбрали именно эту тему. Вы боитесь не хищников. Вы боитесь, что вы — один из них.

Я не дышала.

Потому что он попал в точку. В самую глубину, куда я даже себе не позволяла заглядывать.

По ночам, когда общежитие затихало, я иногда просыпалась от того, что мои пальцы скребут стену. Ногти впивались в штукатурку, оставляя белые полосы. Я не помнила, как это делаю. Просто просыпалась и видела следы. А потом долго не могла уснуть, слушая собственное сердце.

Я никому не рассказывала. Даже Алине.

— Я… — попыталась сказать что-то, но голос сел.

Вадим смотрел на меня. В его взгляде не было торжества. Не было злорадства. Было что-то странное — почти сочувствие. Но оно исчезло быстрее, чем я успела его осознать.