Следующие пары прошли как в тумане. Композиция, где мы рисовали натюрморт из трёх яблок и глиняного кувшина. История искусств, где старый профессор полтора часа с пафосом рассказывал про Тициана. Я кивала, угукала, водила карандашом по бумаге, но мысли были далеко — в кабинете 403, куда я должна прийти в среду в шесть.

Что он там со мной сделает? Будет снова копаться в моих страхах? Заставит признаться в том, чего я сама боюсь? Или… что, если это не консультация? Что, если это ловушка?

Я тряхнула головой. Бред. Он преподаватель. Никаких ловушек. Просто решил меня проучить за то, что я не так ответила. Стандартное унизительное наказание.

Но тогда откуда он знал про стены?

К концу четвёртой пары я была выжата как лимон. Алина утащила меня в столовую, накормила пирожком с картошкой и заставила выпить чай с тремя ложками сахара.

— У тебя сахар упадёт, — сказала она авторитетно. — Когда человек злится, он тратит много энергии.

— Откуда ты знаешь?

— Из интернета.

Я усмехнулась. Мы сидели у окна, за которым моросил дождь — первый сентябрьский дождь, холодный и противный. Стекло запотело, и я машинально нарисовала на нём пальцем волчью морду. Получилось криво, но узнаваемо.

Алина посмотрела на рисунок, потом на меня.

— Вика, ты чего с этим Фроловым? Поделиться хочешь?

— Нет.

— Врёшь. Мы с тобой два года в одной комнате. Я знаю, когда ты врёшь.

Я откусила пирожок, прожевала, сделала глоток чая. Потом сказала:

— Ты заметила, что он странный?

— Кто? Фролов? Конечно, странный. Он же псих.

— Нет, не в смысле поведения. В смысле… ну, не знаю. Как он смотрит. Как двигается. Как будто он не совсем человек.

Алина подавилась чаем.

— Ты серьёзно? Думаешь, он инопланетянин?

— Не инопланетянин. Но что-то в нём есть. — Я покрутила кружку в руках. — И откуда он знает, что я рисую? Он сказал про «ночных хищников». Откуда? Он не мог видеть мои вступительные работы, если только не сидел в приёмной комиссии. А он ведь биолог.

— Может, он интересуется искусством. Или ему кто-то рассказал. Или он просто тебя пробил по базе, ты же поступала с этим рисунком, он в твоём личном деле.

— А про стену? — вырвалось у меня.

— Какую стену?

Я замерла. Чуть не проговорилась.

— Не важно. Забудь.

— Вика, ты меня пугаешь. — Алина отодвинула пирожок и взяла меня за руку. — Если этот козёл тебя домогается или угрожает, скажи прямо. Мы пойдём к декану. У моего отца есть знакомый адвокат.

— Нет, не домогается. — Я убрала руку. — Он просто… он чересчур много обо мне знает. Как будто следит.

— Так может, он следит? — Алина понизила голос. — Может, у него на тебя глаз положен? Ты красивая, умная, талантливая. Мужики любят таких.

— Алин, он мой преподаватель. И он терпеть меня не может. Это взаимно.

— Ага, — подруга хитро прищурилась. — «Терпеть не может». Это всегда так начинается.

— Что начинается?

— Любовь.

Я чуть не поперхнулась чаем.

— Какая любовь? Ты с ума сошла? Я его ненавижу. Он унизил меня при всех. Он…

— Он единственный, кто тебя раскусил, — перебила Алина. — И это тебя бесит больше всего. Потому что ты привыкла, что все вокруг тебя не видят. А он увидел. И ты в шоке.

Я открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Потому что в её словах была правда. Та самая, которую я не хотела признавать.

Вадим Фролов меня раскусил. Не как студентку — как личность. Он залез в мою голову, вытащил наружу самые тёмные тайны и швырнул их мне в лицо. И я не знала, что с этим делать.

Ненавидеть его было проще всего.

Но ненависть — это тоже страсть. И она жгла меня изнутри, как огонь.

Вечером я сидела в общежитии, уткнувшись в ноутбук. Нужно было писать эссе про иррациональный страх, но слова не складывались. Я смотрела на пустой лист Word и вспоминала его голос: «Вы боитесь, что ваше тело перестанет вас слушаться».

Может, он прав. Может, я действительно боюсь не пауков, не темноты, не лжи. А того, что во мне живёт что-то дикое. Что-то, что просыпается по ночам и скребёт стены.