Я поднялась и вышла. Встала у доски, повернулась лицом к аудитории. Вадим взял мое эссе — то самое, четвёртое — и начал зачитывать вслух.

— «Я боюсь, что я — чудовище. Не в переносном смысле. Мои ногти царапают стены по ночам, мои зубы кажутся длиннее, мои сны полны волчьих стай. Я боюсь, что однажды проснусь и увижу в зеркале зверя. И самое страшное — я боюсь, что мне это понравится»."

Он опустил лист и посмотрел на меня.

— Это честно, Виктория. Но вы опоздали с честностью. Эссе нужно было сдать неделю назад.

— Вы заставили меня переписывать его трижды, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Потому что я не говорила правду так, как вам хотелось.

— Я просил вас быть честной с собой, а не со мной.

— А какая разница? — Я повысила голос. — Вы копаетесь в моих страхах, в моих снах, в моём теле. Вы говорите, что я в опасности, но не объясняете от кого. Вы запрещаете приближаться к вам, но сами смотрите так, что мне хочется провалиться сквозь землю. Вы…

— Денисова, — предостерегающе сказал Вадим.

— Что — Денисова? Вы боитесь, что я скажу правду при всех? — Я повернулась к аудитории. — Знаете, что этот человек делает? Он разбирает нас на части. Вынюхивает наши страхи, вытаскивает их на свет, а потом ставит неуды, потому что мы не до конца искренни. Но кто дал ему право? Он преподаватель, а не психиатр!

По аудитории прокатился шёпот. Кто-то зашикал, кто-то, наоборот, зааплодировал — Алина, конечно. Лена Королькова смотрела на меня круглыми глазами. Дима Шац ухмылялся.

Вадим положил лист на стол.

— Виктория, выйдите в коридор. После занятия мы поговорим.

— Нет, — сказала я. — Мы поговорим сейчас. При всех.

— Я сказал — выйдите.

— А я сказала — нет.

Он сделал шаг ко мне. Я не отступила. Он взял меня за запястье.

— Вы пойдёте со мной в деканат, — произнёс он ледяным тоном. — Там вы сможете высказать все претензии.

И в этот момент мир взорвался.

Прикосновение его пальцев к моей коже — горячих, сухих, сильных — запустило что-то. Будто кто-то щёлкнул выключателем в моём мозгу, и комната исчезла.

Вместо аудитории — лес.

Тёмный, древний лес, где деревья выше небоскрёбов. Луна в просветах между ветками — кроваво-красная. Запах — мокрой земли, прелых листьев, и ещё чего-то железного, острого.

Крови.

Я не видела себя — я была взглядом. Чьим-то взглядом. Чьим-то звериным, жёлтым, бегающим взглядом, который следил за фигурой в центре поляны.

Там стоял Вадим. Но не такой, как сейчас. Взъерошенный, в разорванной рубашке, с окровавленным лицом. Вокруг него — волки. Три. Четыре. Пять. Они рычали, скалили зубы, кружили.

Вадим обернулся ко мне. Нет — к тому, чьими глазами я смотрела. И закричал:

— Убей меня! Убей, если сможешь! Но не трогай её!

Её? Кого? Меня?

Один из волков прыгнул. Вадим взмахнул рукой — блеснуло серебро, и волк упал с распоротым брюхом. Но остальные наседали. Когти рвали его плечи, клыки вонзались в ноги. Он кричал, дрался, отбивался, но силы покидали его.

И тогда Вадим упал на колени и прошептал:

— Виктория… прости…

Видение оборвалось.

Я снова стояла в аудитории 317. Моя рука всё ещё была в его хватке. Моё сердце колотилось где-то в горле.

— Убери от меня свои лапы! — закричала я и вырвалась.

Сила была нечеловеческой. Я отшвырнула его руку так, что он пошатнулся и сделал два шага назад, ударившись спиной о стол.

В аудитории воцарилась тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом.

Вадим смотрел на меня. Его лицо было белым как мел. Под глазами — тени, зрачки расширены. Он выглядел так, будто увидел призрака. Будто я ударила его не словом, а чем-то более страшным.

— Ты… — начал он и запнулся.

— Что — я? — выкрикнула я, пятясь к двери. — Ты хотел отвести меня в деканат? За что? За правду? За то, что я сказала при всех, какой ты… какой ты…

Я не могла подобрать слова. В голове всё смешалось: видение, кровь, волки, его голос, шепчущий моё имя.

— Виктория, — сказал Вадим, и в его голосе не было прежнего холода. Только усталость и что-то, похожее на страх. — Пожалуйста, успокойся.

— Не успокоюсь! — Я уже была у двери. — Ты не имел права… ты не смел…

Я вылетела в коридор и побежала. Неважно куда. Лишь бы подальше.