Михайлов приказал кучеру ехать в сторону деревенского погоста. Ехать пришлось недолго. Карета остановилась у дороги. Маша, не спрашивая разрешения, открыла дверь и выскочила из душного салона. Она пошла, нет, почти побежала в сторону заветного холма, на котором стояли родные кресты. Возле теткиной могилы остановилась как вкопанная. На удивление теткина могила была прибрана, возле креста даже лежал букетик первоцвета. Не заброшены были и могилы отца, матери и других родственников.

«Кто же бывает тут? – думала она, перебирая в уме всех знакомых. – Не иначе как Витька Брызгалов. Больше-то некому».

– Спасибо тебе, Витенька, – прошептала она. – Век буду помнить.

Маша перекрестилась и поклонилась перед каждой могилой. Возле тёткиной остановилась дольше.

– Прости, меня тётя Оля, непутевую. Не вышло так, как ты хотела. Андрюша обманул меня и бросил, – Маша всхлипнула. – Наверное, тебе с небес все видно. Сейчас, в городе, встретила его. Так он же еще и обругал меня… Изменщик. Не стала я птичкой вольной, а осталась крепостной. Злые люди украли волную и деньги наши, – слезы снова закапали по Машиным щекам. – Тётушка, прости меня, что не приходила я к тебе все это время. Я у барина жила. Он теперь мой хозяин, и сожительствую я с ним без венца. Вот, ребеночка уже прижила. Вы там с мамой и папой помолитесь за меня, чтобы я родами не померла. Боязно мне очень…

Маша снова плакала, каялась и что-то шептала, стоя возле деревянных крестов. Один летний ветерок в тот момент разговаривал с ней. Он шевелил кусты орешника на погосте и тонкие ветки молодой березки.

– Если останусь жива, то посажу возле твоей могилы сирень и жасмин, – пообещала тётке Маша.

Она еще немного постояла возле могил, вытерла слезы и медленно поплелась к карете. Михайлов хмуро смотрел на нее и курил сигару.

Всю дорогу они молчали. А как приехали, Маша попросила оставить ее в одиночестве. Михайлов выгрузил все покупки. Все это добро он оставил в Машиной комнате, а сам ушел в свой кабинет. Там он закрылся.

Обедала Маша одна, барин не вышел к обеду.

За окном спустились сумерки, а Михайлов все курил и пил водку. Но водка отчего-то не брала его. Он, взрослый и многое повидавший мужчина, сидел в старом кресле и не мог сдержать слез. То были слезы покаяния, стыда и отчаянного голоса совести. Его настолько потрясли неподдельные страдания его маленькой возлюбленной, что он не нашел даже сил, выйти в столовую.

«Зачем так? – спросила она. – А вправду, зачем я с ней так? Неужели нельзя было иначе? Зачем Анна отравила ее тётку? Как мне смыть этот грех? Если бы Маша узнала, то никогда бы не простила меня. Что я наделал? Что!»

Он снова и снова пил. Часы пробили полночь, весь дом давно спал. Очевидно, спала и уставшая от поездки Маша. Но Михайлов все сидел в своем кабинете, мучимый жестокими приступами совести.

«А если бы тётя осталась жива, я никогда бы не сумел завлечь мою птичку в свои сети. Сети? – с сарказмом хмыкнул он. – А может, она была бы счастлива с Андреем? И все бы было ладно и по совести. Они бы венчались. Как и положено православным. Я же развратил ее… Хотя? Она… Она… сама меня желает. Каждый день. Даже в положении. И что? Разве это оправдание? Она и его бы желала, – он сжал кулаки. – Боже, как я виноват кругом. Я ведь сам надоумил Анну, избавиться от Машиной тетки. Какой грех. Впору застрелиться, черт возьми. Какой я негодяй!»

Он не спал всю ночь. Задремал лишь под утро. В полдень к нему в кабинет проскользнула Анна.

– Роман Алексеевич, братец, что с тобой? – шевелила она карминными губами, заглядывая в его опухшее с похмелья лицо. – Избавься ты от этой бабенки. Она все соки из тебя высосала.

Михайлов поднял голову, тыльная сторона ладони коснулась сухих, спекшихся губ.

– Дай рассолу. Голова трещит.

Лишь только после обеда он немного пришел в себя. Принял ванну, причесался и переодел свежую одежду. Он так и не решался зайти в комнату Маши. Лишь осведомился у прислуги, как она себя чувствует. Между ними не было никаких ссор, но Михайлов был в полном разрыве с самим собой. Анна снова навестила его. Он сидел возле окна с хмурым выражением лица.

– Тебе легче, Ромаша? – заискивающе пролепетала Анна Ивановна.

– Легче, – сухо отвечал он. – Прикажи принести горячего супа. Я перекушу и поеду. В полях работы много. Надо все объехать. Проследить за посевами. Вернусь дня через три. Может и позже. Дома надо пожить.

– Конечно, дома надо пожить. А как же? Там дочурка у тебя грудная. Жена скучает.

– Не тараторь, – перебил ее брат. – Нет тебе дела до моих детей. Не лги, старая сводня. Пока меня не будет, Машку не смей обижать. Головой за нее отвечаешь. Кормите всем самым лучшим. Если спросит, где я, скажешь, что уехал на поля.

– Батюшка мой, да когда я твою голубу обижала? Здесь все вокруг нее только и бегают.

– Вот и бегайте шибче.