– Сколько человек приглашено?

– Двадцать пять.

– Наталья будет?

– Ну, а как же?

– Я прошу тебя, Анна, только без ритуальных жертв. Не хочу я крови. Чтобы и порок не было.

– Ну, это скучно! – поморщилась Анна. – Я хотела немного помучить одну…

– Нет, только не в Сочельник. И потом я побуду с гостями час или два и уйду спать.

– Как так, батюшка? Ты забыл о нашей традиции? В эту ночь ты наряжаешься Гераклом и в конце праздника силой берешь не менее двенадцати дев! Так что крови не избежать…

– Я уже не молод. Мне не выдержать столько.

– А ты не трать силы на Машку, тогда и сможешь. А потом я дам тебе выпить китайского напитка. Он взбодрит тебя.

– Не очень-то и напитков всяких мне хочется… Ладно, посмотрим потом. Иди к себе.

– Все-то ты меня, милостивый государь, гонишь, словно и не родня я тебе и не подруга верная, – упрекнула его Анна. – Раньше Аннушкой звал, почитал, советовался. А как появилась эта мерзавка, так все забыл. И бабы другие не нужны. Одна Машка на уме.

– Ну, что поделать, коли душой я к ней прикипел? Не могу я тебе всего-то растолковать. Люблю я ее…

* * *

Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья. Три дня после Сочельника. Январь 1849.

В тайном вертепе помещика Михайлова столы ломились от богатых закусок и вин. На крахмальной скатерти лежали фарфоровые блюда с огромными серыми осетрами, украшенные кремовыми розетками и зеленью; грибные и гусиные паштеты плакали слезами прозрачного жира; страсбургские пироги[24] манили своим заморским ароматом; заливное с хреном тряслось от каждого танцевального па; молочные поросята блестели в свете свечей карамельной корочкой; диковинные ананасы и персики казались непременными атрибутами райской жизни; запотевшие бутылки вина и шампанское во льду ждали белоперчаточных рук официантов. Отцы гедонистической морали нашли бы в этой обители лучший образчик своих самых смелых грез.

Сверху играл оркестр. Уже вовсю кружили пары. Но, как вам известно, дорогие мои, в этом доме, где царили слишком свободные нравы, во фраках вальсировали лишь мужчины, все женщины здесь были обнажены. Таковы были давние традиции этого дома. И именно сейчас эти самые традиции так раздражали его хозяина.

* * *

Накануне у Михайлова состоялся разговор со своей ненаглядной Машенькой.

– Мари, в сам Сочельник я должен быть с семьей – супругой и детьми. А после я дам небольшой бал здесь.

– Твое благородие, ты меня пригласишь на него?

– Нет, ma chère, тебя там не будет. Мало того, я закрою твою комнату на замок. У меня в гостях будут одни мужчины. Это – чисто мужская компания. Женщинам там нет места. И не возражай и не спрашивай меня ни о чем. Ты ляжешь пораньше спать. И даже если звуки музыки разбудят тебя, ты все равно должна лежать в своей постели. Я постараюсь среди ночи навестить тебя. Ты станешь меня ждать.

– Но…

– Никаких но! В этот раз ты должна слушать меня без пререканий, – в его голосе звучали металлические нотки. – Когда я справлю свой традиционный бал, мы будем вместе целую неделю. Я тебе обещаю. И я подумаю о том, чтобы съездить нам на недельку в столицу.

Маша захлопала в ладоши, а потом сделала вид, что немного обиделась. На самом деле, ей жутко нравилось, когда Михайлов приказывал ей. Металлические нотки в его голосе не на шутку возбуждали ее. Выслушав его внимательно, он обронила:

– А сейчас ты свободен? Сейчас ты не станешь меня запирать?

– Не понял.

– Все ты понял, твое благородие. Пойдем скорее.

– Ты прелесть, ma chère!

* * *

И вот уже в вальсе откружили странные пары, вот уже многие из джентльменов сходили с избранницами в свои будуары, чтобы сбросить первый накал бьющейся, словно фонтан похоти, как хитроумная Анна сменила состав девиц на более свежий, еще не тронутый дерзкими приапами.

Маша Курочкина, наша необычная героиня, с замиранием сердца слушала звуки, несущиеся из-за закрытых дверей. До нее долетала не только музыка, но и громкий мужской говор, звон бокалов, залпы пробок шампанского. Ей так хотелось посмотреть на весь этот праздник.

Меж тем внизу гости ждали традиционного представления, которое в Рождественские праздники устраивал хозяин поместья. Стайку обнаженных фемин украсили гирляндами цветов и тоненькими полосками прозрачного шелка. Сам хозяин переоделся в древнегреческий хитон, на голове его красовался золоченый шлем. Шкуры дохлого льва в этом доме не нашлось. Да и сия ноша была бы слишком тяжкой, учитывая ту роль, которую нынче играл Михайлов. А изображал он из себя Геракла. И спектакль этот носил вполне тривиальное название – «Тринадцатый подвиг».