Маша же, напротив, старалась как можно скорее постичь любовную науку. Михайлов удивился, когда она сама спросила его о новых позах. И со смехом залезла на него верхом, направив толстый член в свое вечно мокрое, тугое лоно. Она прыгала на нем так, словно бы полжизни провела во французском борделе.

Самым забавным было то, что все это она проделывала с радостью и игривым настроением, будто близость с любимым мужчиной – это самое естественное состояние для женщины. А как бурно она кончала. Она царапалась и кричала, закатывала от страсти глаза и неистовствовала, словно античная вакханка. Ему нравилось доводить ее до подобных разрядок по пять, семь раз за ночь.

Михайлов был удивлен и тем, что она сама, без всякой науки и просьб, взяла однажды его огромного приапа в свой маленький ротик. О, что только она вытворяла с ним. Какие точки только не нажимала, и как только ее язычок не порхал в желании угодить ему. А после она постаралась открыть рот так, что его приличного размера дубина уместилась в ее горле целиком. Он кончил с таким неистовым рычанием, что эхо разлетелось по соседним комнатам.

Злобная Анна в этот момент перекрестилась:

– Точно колдовка! Как пить дать – колдовка. Приворожила мужика.

Михайлов взял Машу за подбородок:

– Де́вица моя, откуда ты все это знаешь? – серьезно спросил он. – Уж не учил ли тебя кто этой мудреной науке?

– Что ты, любимый! Я просто хотела сделать тебе хорошо. А откуда я все знаю? Да, просто знаю и все… Я когда тебя ласкаю, то мне кажется, что я могу чувствовать все тоже самое, что и ты. Я будто знаю, что будет приятно такому мужу́, как ты, и делаю все так.

– Я точно не ошибся в тебе, когда впервые увидел твои глаза.

– А я в тебе. Ты не бросишь меня?

– Нет. Никогда…

– Роман Алексеевич, твое благородие, расскажи мне правду.

– Какую, дитя мое?

– Правда, что у тебя в доме живет много женщин?

– Правда. Вот горничные, Анна, Морда.

– Я не о них. Я о твоем гареме…

– Кто тебе об этом рассказал?

– Тётя покойная и девочки мои, подружки. Я соскучилась по ним. Хочу увидеться с ними.

– Увидитесь как-нибудь, – нахмурился он.

– Ты сердишься на что-то?

– Я не сержусь. Обещаю, что когда-нибудь я все тебе расскажу. Но не сейчас.

Он приносил в постель подносы с фруктами и бутылки с вином.

Однажды они оба были достаточно пьяны, и Михайлов шутливо поймал Машу за круглый обнаженный зад. Два крепких поцелуя пропечатались на упругих ягодицах.

– А знаешь ли ты, ma chère, что для любви годится не только твоя розовенькая дырочка, но и задняя, кофейная норка?

– Да? – притворно удивилась Маша.

– Да, черт побери! Уж этого-то ты точно знать не могла!

– Не могла, но чувствовала…

– Почему?

– А потому, что оно горячее и узкое. А стало быть, тебе там будет приятно.

– Гляди сюда! – Михайлов откинул простынь.

На Машу смотрел налитый свинцовой тяжестью, потемневший член, с тяжелой синеватой головкой.

– Вот, что делают со мной твои слова, моя маленькая Мессалина.

– Может, попробуем? – невинно предложила она.

– Подожди, я принесу специальный жир. Иначе тебе будет больно с эдакой моей оглоблей.

Конечно, вначале Маше было больно, она даже вскрикнула, мучительно морща носик. Но к собственному удивлению, ей достаточно быстро стало хорошо и очень хорошо. Они оба кричали в голос, когда настойчивый член барина находился в узенькой задней норке, при этом Маша попросила его войти руками в свободное отверстие выше. В таком хитроумном ансамбле, помогая друг другу и дрожа от вожделения, они потрясли своими криками толстые стены особняка.

Их страсть была настолько заразной, что Анна выскользнула из кровати, и наскоро одевшись, спустилась в подвал. Там она разбудила Морду и приказала ей привести трёх девушек. Те привычно опустились на колени перед голодной лесбиянкой и принялись обрабатывать ее бритое лоно своими ловкими языками.

* * *

– Тебе было больно? – спросил ее Михайлов.

– Немного, – рассматривая приподнятые стройные ножки, сообщила она. – Но это чувство полноты… такое… Оно великолепно!

Он привстал на локте и снова удивленно посмотрел на нее.

– Ах, твое благородие, если бы ты знал, как это здорово, родиться женщиной! – внезапно воскликнула она и рассмеялась.

– Да? Это почему?

– Потому, что у мужчины есть только одно, основное место для наслаждения. А у женщины таких местечек очень много. И это… это… Господи, я улетаю на небеса, когда испытываю это!

«Она точно сумасшедшая нимфоманка!» – подумал он, но отчего-то рассмеялся.

– Ты такая забавная, ma chère! Я люблю тебя.

– А я тебя.

* * *