Два дня Маша пролежала в постели. Еду ей приносила горничная, прямо в комнату.

За окнами выл ветер. Полетели первые зимние мухи. Она куталась в одеяло и вспоминала свою близость с барином.

«Я все-таки его люблю, – думала она. – Он так хорош, умен, красив. И у него такие сильные руки… А Андрей? Что Андрей? Он, верно, забыл уже обо мне. Наобещал жениться, а после пожалел».

На третий день Маша оделась потеплее, в бархатное пальто на беличьем меху, хромовые боты и шапочку из каракуля – всеми этими нарядами ее щедро одаривал Михайлов – и вышла погулять. Когда она сворачивала с аллеи в сторону парка, то увидела, как высокая мужиковатая помощница, которую Анна называла Мордой, вела за собой вереницу из нескольких молчаливых девушек, одетых в зипуны и шали. Вся эта процессия завернула за угол дома и скрылась в стороне заднего двора. Маша, озираясь по сторонам, быстрой походкой пошла в ту сторону, куда Морда увела девиц. Суконная юбка последней из них мелькнула в двери флигеля. Маша бросилась следом и толкнула низенькую дверь. Но она оказалась запертой изнутри.

«Кого они там прячут? Неужели в этой стороне дома и находится тот таинственный гарем?»

Она обошла здание вокруг. Присела возле полукруглого окошка, освещающего подвал. Но массивный деревянный ящик, покрытый на зиму мешковиной, совсем не давал возможности что-либо разглядеть внутри. Правда, Маше показалось, что внизу мелькнули какие-то светлые тени. Она потопталась возле такого же окошка и снова ушла в парк.

«Сегодня приезжает барин, – думала она. – Я так соскучилась по нему. По его голосу, густому и властному. По его сильным рукам. Он совсем не похож на Андрея. Андрей – мальчишка по сравнению с ним. Низкорослый и слабый мальчик, – Маша еще сильнее пыталась обесценить свою недавнюю потерю».

К приезду Михайлова она готова была полностью принадлежать этому человеку. Он застал ее в библиотеке. Маша задумчиво листала картинки у одной исторической книжки, в форзац которой был вклеен карман с государственными картами. И хоть все это было мудрено, но ее отчего-то так тянуло к старым фолиантам. Так хотелось больше и больше читать.

– Моя птичка заинтересовалась гишторией государства российского?

– Гишторией? – она жутко смутилась. – Да, Роман Алексеевич. У вас здесь столько книг, а меня отчего-то и вправду тянет к ним. Эти книжки какие-то очень родные. Такое странное чувство, что я когда-то уже все это читала. Я открываю новую книгу, и отчего-то знаю все ее содержание. Будто это уже было со мной.

– Déjà vécu[21] et déjà su[22]?

– Oui[23], – ответила она задумчиво.

– Машенька, тебя что, в детстве учили французскому? – он взял ее за плечо.

– Нет. Я не помню… – рассеянно отвечала она.

– А почему ты мне ответила по-французски?

– Я не знаю, оно само как-то вырвалось.

– Ты с каждым днем удивляешь меня все больше и больше. Пойдем обедать.

Он обнял и поцеловал ее в щечку. Она была так хороша в новом сиреневом платье с английским кружевом. Её головку украшали локоны, собранные на висках, поверх локонов шли мелкие цветочки, в тон платью.

«Ничего лишнего или вычурного. Во всем бездна вкуса и меры. Как быстро она научилась всем манерам – будто всю жизнь носила роскошные наряды. А куверт? Она ест так правильно, словно не раз бывала на званых обедах. Клянусь, но что-то тут не так с ее происхождением. Может, Васька Курочкин ее украл у каких-нибудь господ? Недаром про него ходили слухи, что он разбойничал?» – все эти мысли проносились в голове Михайлова, словно вихрь.

Они вместе обедали, пили вино из высоких бокалов. Маша всегда ела мало, изящно отламывая кусочки свежего хлеба. Анна, как правило, не обедала с ними. Михайлов желал уединения со своей новой пассией, а Анна, гордая от обиды и плохо скрываемого раздражения, старалась не быть слишком навязчивой.

Их любовные вечера и ночи проходили в вихре все новых чувственных познаний, которым развратный Михайлов щедро делился с Машей. Она быстро дала ему понять, что не получает полной разрядки от самого соития. И он без возражения ласкал ее так, как она желала. Одним лишь движением руки, шевелением пальцев она сообщала ему бездну того, чего он не хотел или не мог постичь у других женщин. Но более всего ему нравилось то, как нежно она обнимает его за шею и плечи, как сама целует ему щеки, губы, глаза. Ни одна женщина до нее не отличалась подобной смелой и открытой чувственностью. За всю жизнь он не встретил партнерши, способной вести себя столь органично в постели. Почти все его пленницы, даже получавшие удовольствие от плотских забав, отличались излишней скованностью, навязанной им их воспитанием, родителями, кондовыми представлениями о том, чего должна делать женщина, а чего нет. Как правило, все его любовницы лежали под ним, словно на плахе, не проявляя радости в любовной игре. Он уже привык чувствовать себя эдаким вечным тираном, насилующим против воли.