Вахид перехватил: Расул ходил к дальнему колодцу – тому, что за

восточной стеной, где связь ловит лучше. Ходил – дважды за два дня.

Колодец – не его пост. Не его территория. Не его маршрут. У Расула не

было причин там быть. Кроме одной.

Звонок.

Я не стал проверять. Не стал – пока. Пусть позвонит ещё раз. Пусть —

расскажет Хасану что-нибудь ценное. Пусть – думает, что чисто. А я —

запомню. Каждый шаг. Каждый звонок. Каждую секунду. И когда придёт время

– положу перед ним всё. Как хирург кладёт перед пациентом снимок: «Вот

– ваша болезнь. Вот – ваш приговор. Вот – вы».

И Расул увидит себя – моими глазами. И это будет страшнее любого ножа.

Вечером второго дня – Тимур. Мальчишка поправлялся: ходил, ел, начал

улыбаться. Доктор сделала своё дело – как всегда, безупречно, без

осечек. Тимур рассказывал: «Она говорит – через неделю можно бегать.

Командир, она – лучший врач, которого я видел. Она\…» Он замолкал.

Краснел. Опускал глаза. Мальчишка – влюбился. Не как мужчина – как

ребёнок, который впервые увидел кого-то, кто пахнет не порохом, а

жизнью.

Я слушал. Молча. И думал: даже мальчишка – видит. Видит то, что я

пытаюсь не видеть. Чувствует то, что я пытаюсь не чувствовать. Она —

свет в доме, где жило только пламя. И каждый – тянулся. Ибрагим.

Тимур. Старая Петимат. Зарема. Женщины у колодца. Все – тянулись. К

ней. К теплу, которое она излучала – не сознательно, не намеренно,

просто – потому что была. Потому что умела.

А я – отталкивал. Потому что тоже – умел. Отталкивать – было моей

суперспособностью. Моей защитой. Моим проклятием.

Врал.

Я останавливался. Каждую ночь. На секунду. На проклятую, бесконечную

секунду – у её двери, в темноте, с бешеным сердцем и стиснутыми

кулаками. Останавливался – и уходил. Потому что если войду – не

выйду. Потому что если коснусь – не отпущу. Потому что я знал себя.

Знал – как знал свои двести шесть костей, которые учил в двенадцать

лет. Я – не умею наполовину. Не умею «немножко». Не умею – коснуться

и убрать руку. Если я коснусь – я возьму. Всё. Целиком. Без остатка.

Как беру всё в жизни – территорию, власть, людей. Жадно. Полностью.

Навсегда.

И она – не заслуживала этого. Не заслуживала – быть взятой. Как

территория. Как ресурс. Как всё, к чему я прикасался.

Она заслуживала – быть выбранной. Свободно. Без клетки, без замка, без

автоматов за дверью. Выбранной – человеком, а не волком. Человеком,

которым я – не был.

И потому – камень. Потому – стена. Потому – три дня тишины, от

которой я сходил с ума медленнее, чем от четырёх пуль.

На четвёртый день – она пришла.

Не на перевязку. Вечером. Без сумки. Без бинтов. Без маски.

Стояла в дверях моего кабинета. В его – моей – футболке, которая

была ей велика и свисала с плеча, открывая ключицу. Волосы – отросшие,

тёмные, убранные за уши. Лицо – бледное, с тенями под глазами.

И глаза – злые.

– Определись, – сказала она. Тихо. Как скальпель – тихо входит в

ткань.

– В чём?

– Во мне. В себе. Во всём этом. – Она обвела рукой – кабинет,

стены, мир. – Три дня ты смотришь сквозь меня. Как будто меня нет. Как

будто я – стена. Предмет. Инвентарь.

– Ты – врач. Я – пациент. Этого достаточно.

– Вчера было «достаточно» – а позавчера ты говорил мне, что хотел

стать врачом. Позавчера ты снял с себя куртку, потому что я мёрзла.

Позавчера твои пальцы были на моей руке. Три секунды. Я считала.

Она считала. Как хирург. Как я – считал её пульс.

– Это была ошибка, – сказал я. Ровно. Мёртво. Как зачитываю

приговор.

– Ошибка. – Она повторила слово. Попробовала на вкус. Выплюнула. —

Ошибка – это когда ты промахиваешься. А ты – не промахнулся. Ты —

попал. Точно. В цель. И теперь – прячешься.

– Я не прячусь.

– Прячешься. За своей стеной. За своим «доктор». За своей свадьбой.

Свадьба. Она знала. Конечно знала. В этом доме – стены тонкие. Шёпот

– громкий. Женщины говорили. Марьям приезжает. Ткани. Шёлк. Золото.

Невеста.

– Марьям – мой альянс, – сказал я. И ненавидел себя за это слово.

«Альянс». Как будто Марьям – не человек. Как будто она – функция,

как все вокруг меня. Как я делал из каждого – функцию. Чтобы не

чувствовать. Чтобы не болело.

– Марьям – живой человек, – сказала она. Тихо. Без злости. С

чем-то похожим на боль. – Она тебя любит. Я видела. Она смотрит на

тебя – как на бога. И ты – женишься на ней. Это – правильно. Это

– «как должно». Я понимаю.

Она понимала. И от этого – от того, что она понимала, от того, что не

кричала, не обвиняла, не закатывала истерику, а стояла и говорила —