горах: утром – одно, к полудню – другое.

Дорога – горный серпантин, узкий, как нерв. С одной стороны – стена,

рыжая, каменная, в трещинах и мхе. С другой – обрыв. Бездна. Темнота,

из которой поднимался утренний туман, густой, как хирургическая вата.

Машину трясло – каждая яма, каждый камень отдавались в моём

позвоночнике, и я вцепилась в ручку двери и молчала.

Он сидел впереди. Спокойный. Как камень, который везут в кузове. Не

оборачивался. Не говорил. Смотрел на дорогу – и его профиль в зеркале

заднего вида был вырезан из чего-то твёрдого, нечеловеческого. Скула.

Челюсть. Шрам на виске. Сломанный нос. Линия рта – жёсткая, прямая,

как хирургический разрез.

Я смотрела на этот профиль и думала: двадцать дней. Двадцать дней я живу

в его доме. Зашила ему печень. Вырезала аппендикс его мальчишке. Приняла

роды у его женщины. Ем его хлеб. Сплю в его комнате. И до сих пор – не

знаю о нём ничего. Кроме того, что видела: кровь, приказы, подвал,

кошмары. Кроме того, что слышала: Хусейн, Султан – имена мёртвых

братьев, которые он кричит во сне.

Я знала его раны. Знала его пульс. Знала, как сокращается его печень и

как выглядит его кровь в пробирке. Я знала его тело – изнутри. Лучше,

чем он сам.

Но его – не знала.

Горная дорога сменилась грунтовкой. Грунтовка – колеёй. Колея —

тропой, по которой джип полз, как раненое животное, переваливаясь с боку

на бок. За окном – мир менялся. Усадьба осталась позади. Здесь —

дикое. Лес, камни, ручьи, тропы, которые знал только он. Его территория.

Его кровеносная система.

Я видела её впервые.

Сёла. Маленькие – три дома, пять, десять. Разбитые дороги,

полуразрушенные стены, следы войны – как оспины на лице земли. Но —

жизнь. Дымок из труб. Бельё на верёвках. Козы. Куры. Мальчишка на осле

– серьёзный, как генерал, с хворостиной вместо сабли.

И люди – выходили к дороге. Кланялись. Не рабски, не униженно – с

уважением. Как кланяются тому, кого признают. Дети – махали руками.

Старики – кивали. Женщины – прятали лица, но глаза – поверх

платков – были живые, тёплые.

Он – кивал в ответ. Коротко. Без улыбки. Но – кивал. Каждому. Каждый

раз.

На одной остановке – старик подошёл к машине. Седой, согнутый, с

клюкой. Постучал в окно. Алихан опустил стекло. Старик заговорил —

быстро, хрипло, на чеченском. Я разобрала обрывки: «Сын\… болеет\…

живот\… неделю». Алихан посмотрел на меня. В зеркало заднего вида.

Одна секунда. Вопрос – без слов.

Я кивнула.

Мы остановились. Я вошла в дом – низкий, глинобитный, с земляным полом

и запахом дыма. На тахте – мальчик, лет двенадцать. Бледный, худой, с

вздутым животом. Я осмотрела – глисты. Банальные аскариды. Здесь —

не банальные. Здесь – без лечения – осложнения, непроходимость,

смерть. Я выписала лечение на клочке бумаги. Объяснила старику —

медленно, просто, через Алихана, который переводил. Спокойно. Точно. Как

переводчик. Не как глава.

Старик взял мои руки. Обе. Поцеловал. Я хотела отдёрнуть – не успела.

Его слёзы капали на мои пальцы, и он бормотал что-то, и Алихан не

переводил, но я поняла: спасибо. Просто – спасибо. За то, что

посмотрела. За то, что – есть.

В машине – молчание. Я вытирала руки о штаны и думала: этот старик не

видел врача, может быть, годами. Его внук мог умереть – от глистов. От

глистов. В двадцать первом веке. Потому что ближайшая больница – в

городе, а город – территория Хасана. Потому что врачей здесь нет.

Потому что мир – забыл эти горы, как забыл меня.

И я поняла: он – не «занимается этим» по выбору. Он – это. Без него

– старик потеряет внука. Без него – Зарема родит одна. Без него —

мальчишка на перевале истечёт кровью. Он – не выбирал. Он – остался.

Потому что больше – некому.

Как я.

И я поняла: он – не «занимается этим». Не «является» этим. Он —

обречён на это. Как я обречена на скальпель. Как мы оба обречены —

быть теми, без кого умирают.

Пост – блокпост на перевале. Каменная кладка, мешки с песком, навес из

брезента. Трое бойцов. И раненый – мальчишка, семнадцать лет. Ранение

в грудь. Огнестрельное. Пуля – вошла спереди, между третьим и

четвёртым ребром. Выходного нет.

Я осмотрела. Дыхание – поверхностное, справа – ослаблено. Подкожная

эмфизема. Пневмоторакс. Лёгкое – повреждено. Воздух – в плевральной

полости. Мальчишка синел.

– Мне нужен нож, трубка и бутылка с водой, – сказала я.

Алихан не переспросил. Не уточнил. Кивнул – и через минуту у меня было

всё.

Торакоцентез. Полевой, грязный, отчаянный. Разрез в пятом межреберье —

скальпелем, коротко, точно. Вставила трубку – резиновую, от