которого мурашки шли волнами, от затылка вниз, по позвоночнику, до

копчика, до кончиков пальцев.

И я ненавидела себя. Ненавидела – каждой клеткой, которая отвечала

ему. Каждым нервом, который горел. Каждым сантиметром кожи, который

тянулся к его коже. Потому что это было – неправильно. Потому что за

дверью – мир, в котором я – пленница, а он – тюремщик. Потому что

Марьям – через две недели станет его женой. Потому что Костя – за

стеной, с бинтом на голове, ждёт, когда я вытащу его отсюда.

Но тело – не знало «неправильно». Тело знало – «наконец». Как первый

глоток воды после суток без воды. Как первый вдох после апноэ. Как

первый крик новорождённого. «Наконец» – звучало в каждом нерве, в

каждой мышце, в каждом ударе сердца, которое колотилось так, что больно

было рёбрам.

Три секунды. Пять. Десять. Я не считала. Впервые – не считала. Впервые

мой мозг – хирургический, точный, безотказный – выключился. Щёлк.

Темнота. Остались – только губы, руки, дыхание, кожа, стук его сердца

под моими ладонями.

Он оторвался.

Резко. Как отрывают бинт – быстро, одним движением, чтобы не больнее.

Отступил. Шаг. Два. Три. Как тогда – после пальцев на подбородке. Как

всегда – назад. В стену. В камень. В бетон.

Его лицо – перекошенное. Не от боли. От ужаса. От ужаса перед тем, что

он только что сделал. Что позволил себе. Что – случилось.

Его губы – мокрые. От меня. Его руки – дрожали. Впервые – я

видела: его руки дрожали. Те самые, которые не дрожали, когда он убивал.

Не дрожали, когда ему ломали кости. Не дрожали – никогда. Дрожали —

сейчас.

– Это\… – начал он. Голос – чужой. Ломаный. Как забор, в который

врезались.

– Ошибка? – подсказала я. Горько. С той горечью, которая обжигает

язык – не во рту, в горле, глубже, там, где слова застревают и не

выходят.

Он посмотрел на меня. И в его глазах – в этих глазах, которые были

полные секунду назад – снова: стена. Бетон. Замок. Щёлк – и темнота.

Он закрылся. Мгновенно. Как раковина. Как дверь, которую захлопывает

сквозняком.

– Ты не уедешь, – сказал он. Тихо. Глухо. Как из-под земли. – Не

потому что я не отпускаю. Потому что ехать некуда. Ты – мертва для

мира. Костя – мёртв для мира. Куда вы пойдёте? К федералам? Они спишут

тебя ещё раз – или посадят за дезертирство. В город? Город —

территория Хасана. Он – знает о тебе. Ты – в его списке. Отдельной

строкой.

Я молчала. Потому что он – был прав. Каждое слово. Каждый факт. Ехать

– некуда. Идти – некуда. Мир за этими горами – тот мир, в котором

я была капитаном Вершининой, – этот мир похоронил меня. И возвращаться

в него – значило стучаться в дверь собственной могилы.

– Ты не можешь тут оставаться, – сказал он. И эта фраза – после

«ты не уедешь» – была как удар. Двойной. Противоречивый. Как два

скальпеля одновременно – один режет вправо, другой влево, и между ними

– ты.

– Не могу уехать. Не могу остаться. Что тогда? – спросила я. И мой

голос – был тихий. Пустой. Как комната, из которой вынесли мебель.

Он молчал. Стоял за столом – как за баррикадой. Между нами – три

метра, карта, красные кнопки мёртвых, пепельница с окурками. Целый мир.

Целая война.

И один поцелуй, который ещё горел на моих губах. Который не был нежным.

Не был красивым. Был – как столкновение. Как авария на серпантине. Как

две машины, которые едут навстречу по одной полосе, и обе знают —

сейчас будет удар, и обе – не сворачивают.

Я облизнула губы. Непроизвольно. И увидела – как он проследил. За этим

движением. За моим языком на моих губах. И его зрачки – расширились.

На миллиметр. На тот миллиметр, который врач читает без слов.

Он отвернулся. Резко. Как от ожога.

– Я решу, – сказал он. Тихо. Как приговор. Себе. Не мне. Себе —

потому что решать – для него означало выбирать. А выбирать —

означало потерять. Одно из двух: альянс или – то, чему у нас обоих не

было названия.

– Что решишь?

– Всё.

Я вышла.

Шла по коридору – и мои ноги не слушались. Мои руки – горели. Мои

губы – горели. Всё тело – горело, как после ожога, и каждый шаг

давался как по стеклу – больно, медленно, с хрустом чего-то, что

ломалось внутри.

Костя прав. Стокгольмский синдром. Химия. Адаптация. Всё – объяснимо.

Но его губы на моих – не объяснялись. Его рычание – в мой рот – не

объяснялось. Его руки – на моих плечах, так крепко, что утром будут

синяки – не объяснялись.

И то, что я – ответила – не объяснялось.

И то, что я – не хотела, чтобы он останавливался – не объяснялось.

И то, что сейчас – стоя в коридоре, с разбитым пульсом, с горящими