Шершавые. Осторожные – невозможно осторожные для рук, которые убивали.

Он не сжал. Не переплёл пальцы. Не потянул к себе. Просто – лежал. Два

пальца на моей руке. Как мост. Как шов. Как нитка – та самая,

шёлковая, которой я зашила его печень. Только теперь – он зашивал.

Что-то между нами. Что-то рваное, кровоточащее, без названия.

Моё сердце – взорвалось. Сто тридцать. Сто сорок. Сто пятьдесят. Я

слышала его – в ушах, в горле, в кончиках пальцев, которых он касался.

И он – слышал. Он – чувствовал мой пульс под своими подушечками. И

от этого – от того, что он чувствовал, как я реагирую, – мне стало

горячо. Везде. Лицо, шея, грудь, живот. Как вспышка. Как ожог. Как

первый вдох после апноэ.

Три секунды.

Потом – свет фонаря. Водитель. Голос: «Дорога чистая, командир».

Он убрал руку. Мгновенно. Как не было. Повернулся к лобовому стеклу.

Завёл мотор.

– Едем, – сказал он. Ровно. Как ничего не произошло.

Я сидела. С бешеным пульсом. С горящей кожей. С фантомным ощущением его

пальцев – на тыльной стороне ладони. Два пальца. Три секунды. Целая

жизнь.

Машина тронулась. Горная дорога. Темнота. Фары – как скальпель,

вскрывающий ночь.

И я думала: Костя прав. Стокгольмский синдром. Химия мозга. Адаптация к

неволе. Всё – объяснимо. Всё – диагностируемо. Всё – лечится.

Но его пальцы на моей коже – не лечились. Его «ты – опасна для меня»

– не лечилось. Его улыбка глазами – не лечилась.

И яблочные семечки – на подоконнике моей клетки – не лечились.

Потому что есть вещи, которые не поддаются диагнозу. Которые не

вписываются в учебник. Которые – просто есть. Как пуля, которую

оставляют внутри, потому что извлечь – опаснее, чем оставить.

Он был – моей пулей. Глубоко. Опасно. Навсегда.

И я – уже не хотела извлекать.

Глава 14

Алихан

Я проснулся с её запахом на коже.

Не её – моей куртки. Куртки, которую я отдал ей вчера ночью, в машине,

на горной дороге, потому что она дрожала. Потому что её зубы стучали.

Потому что я не мог – физически, животно, на уровне инстинкта —

слушать, как дрожит женщина рядом со мной, и не сделать ничего.

Она вернула куртку утром. Молча. Положила на перила крыльца. Аккуратно,

сложенную. Как возвращают чужое – с благодарностью, которую не

произносят вслух.

Куртка пахла ею. Йодом. Чем-то медицинским. И чем-то – не медицинским.

Тёплым. Женским. Тем запахом, который не объяснишь химией и от которого

сводит скулы.

Я надел куртку. И ходил в ней весь день. И каждый раз, когда ветер

шевелил ткань – её запах поднимался, как дым, и бил в нос, и я

проклинал себя за то, что не постирал. За то, что не снял. За то, что

вдыхал – глубоко, жадно, как наркоман, который знает, что это его

убьёт, – и не мог остановиться.

Хватит.

Я сказал себе это утром. Повторил – днём. Вдолбил – вечером. Хватит.

Стоп. Черта. Граница, которую нельзя пересекать.

Вчера – я перешёл. Пальцы – на её руке. Три секунды. Подушечки —

на её коже. Пульс – её, бешеный, горячий, под моими пальцами. И её

глаза – в зелёном свете приборной панели – расширенные, тёмные, с

тем выражением, которое мужчина читает без перевода. На любом языке. В

любом свете. В любой темноте.

Она не убрала руку.

И это – хуже всего. Если бы убрала – я бы знал: граница. Стена. Нет.

Можно – жить дальше. Можно – запереть дверь и залить бетоном. Но она

– не убрала. Она – оставила свою руку под моими пальцами. И её пульс

сказал мне то, что её губы никогда не скажут.

Хватит.

Потому что Марьям – приезжала через три дня. С портнихой. С тканями. С

родственницами, которые будут обсуждать платье, кольца, приданое.

Свадьба – через две недели. Ваха – подтвердил. Люди – готовились.

Бараны – куплены. Мулла – приглашён. Всё – шло к тому, к чему

должно было идти. К «как должно».

А я – носил куртку, пропахшую чужой женщиной, и не мог заставить себя

её снять.

Утром – я принял решение. Не головой – позвоночником. Тем местом,

где живут не мысли, а рефлексы. Тем, которое знает раньше, чем ты

подумаешь.

Отойти.

Убрать. Вырезать. Как опухоль – по краю, чтобы не осталось ни клетки.

Ни одной мысли. Ни одного взгляда. Ни одного прикосновения. Вернуть её

– в категорию «доктор». Функция. Инструмент. Ценность. Не человек. Не

женщина. Не Людмила.

Доктор.

Я умел это. Умел – отключать. Как рубильник. Щёлк – и темнота. Я

делал это с людьми всю жизнь. Подпускал – и отрезал. Не жестоко.

Хирургически. Чисто. Без крови. Человек приходил утром – и видел

другого Алихана. Холодного. Далёкого. Того, который смотрит сквозь и не

видит.

Я включил этого Алихана.