Так, похоже, белобрысый… при воспоминании о нем кольнула жалость: доброго слова не стоил, но такой страшной смерти не заслужил. Похоже, он тогда не просто пытался уязвить меня посильнее, а в самом деле решил, что я служанка. Значит, здесь встречают по одежке, и мое платье – на мой вкус вполне приемлемое – подобает носить лишь прислуге. Не то чтобы меня сильно беспокоил собственный статус в глазах остальных, и все же… Может, не так уж неправ был Винсент, собираясь сразу после храма тащить меня к портнихе. Только что я там буду делать, я же не знаю ни местных порядков, ни местной моды! Я и дома-то не умела красиво одеваться: когда на работе не вылезаешь из спецодежды, а по вечерам не ведешь активную светскую жизнь, и наряжаться-то особо некуда.

Ладно, портниха подождет. Что мне делать сейчас? Настаивать на том, что я – хозяйка дома? Так это еще вилами на воде писано. Винсент, конечно, сказал вчера, что я могу распоряжаться хозяйством, как сочту нужным, но подробности обещал сегодня, да и денег на расходы не выдал. Хороша хозяйка, которой даже продукты не на что купить!

Согласиться, что я прислуга? А почему, собственно, нет? Ничего зазорного в домашней работе я не вижу, чай не барыня. Повозимся вместе на кухне, поболтаем, с равной женщина будет явно откровенней, чем с госпожой. Может, хоть немного разузнаю, что мужу нравится, чего он не любит. Заодно и посмотрю, что здесь едят, а то поди сообрази, что готовить – не борщом же Винсента пытаться накормить, наверняка не поймет.

– Чего застыла, заходи! – продолжала между тем женщина. – Что-то ты и фартука не надела, и волосы не прибрала.

– У меня нет…

– Лучше бы на последние деньги не яркое платье пошила, а фартук и косынку! Как тебя, такую, к еде-то подпускать, не ровен час волосьев насыплешь! А на кого потом господин профессор озлится?

– А он злой? – Я сделала простодушное лицо.

– Суровый. Врать не буду – руки не поднимает и не кричит, как некоторые. Да только лучше бы кричал – иной раз как нахмурится, как глянет, так сердце в пятки уходит, думаешь, убереги, Предвечная, сейчас в жабу превратит и в окошко выкинет!

Я едва удержала смех. В жабу – вряд ли. Вот убить, поднять, снова упокоить – вполне в его духе. Но не за волос же в еде? Хотя кто его знает.

– Ладно, хватит языком молоть, – постановила поденщица. – Звать-то тебя как?

– Инга.

– А я Кэри. – Она сунулась в шкаф, протянула мне два полотенца. – Это на голову, это на пояс, а потом найдешь у кого ткань да сошьешь. Вон там – она махнула перемазанной в тесте рукой – кладовка. Возьми капусту и лук, тащи сюда, режь.

– Много резать? – поинтересовалась я.

– На пирог, вот такой примерно. – Она развела руки сантиметров на сорок. – Сейчас, пока я тесто ставлю, ты начинку сделаешь. Пока она остывает и тесто подходит, на рынок сходим, купим рыбы. И окорок как раз просолился, тоже в тесте запечем.

– Господин профессор любит пироги? – поинтересовалась я.

– Господину профессору не по чину самому готовить, а прислугу он не держит… не держал. Значит, еда должна быть такой, чтобы можно было просто взять и в рот положить, и чтобы вкусно было. Похлебка не годится, ее греть надо, а пироги можно и холодными. Мясо запеченное, ветчину. Яиц наварим на неделю… – Она подозрительно на меня поглядела. – Или он тебя нанял каждый день готовить?

– Нет. – Что бы такое придумать? – Прибраться, постирать…

– То-то я смотрю, он узел для прачки не приготовил. Обычно я ей белье относила.

Для прачки он не приготовил наверняка потому, что не до того было, но рассказывать об этом поденщице я не собиралась. Если еще неделю не потерпит, сама постираю, не переломлюсь. Хотя давненько мне не приходилось стирать руками, а уж за мужчиной – и вовсе никогда.

Я принесла из кладовки лук, капусту и взялась за нож. Пока я резала и тушила начинку, Кэри замесила тесто, накрыв кадушку чистым полотенцем, протерла стол – «неча грязь оставлять, засохнет, пока ходим», и, вручив мне корзину, велела сопровождать ее на рынок. Кошелек – не слишком туго набитый кожаный мешочек – она вытащила откуда-то с верхних полок шкафа, пояснив, что господин профессор ей доверяет и просит не беспокоить его по пустякам, а потому просто оставляет достаточную для похода на рынок сумму.

Да уж, он в самом деле не рвется общаться с посторонними. Интересно, связан ли характер с даром? И если да – темный дар достается сплошь нелюдимым типам вроде Винсента и меня? Я вспомнила истории о некромантах, в чьих замках прислуга состояла сплошь из зомби. Пожалуй, идеальный вариант. Хотя нет… негигиенично как-то. Я хмыкнула про себя. Подумала, что надо бы предупредить Винсента, но, поколебавшись, решила, что не стоит его будить. После такого денька, как вчера, наверняка будет отсыпаться до обеда.