– Профессор поймал меня за руку, когда я пытался срезать его кошелек на рынке. Старики обычно рассеянны, глуховаты – словом, я был уверен: легкая добыча. И очень удивился, когда попался. А потом удивился еще сильнее, когда обнаружил, что просто выдернуть руку и удрать не вышло.

Интересно, значит, профессор некромантии когда-то промышлял, срезая кошельки? Хотя… подкидыш. Мое детство безоблачным не было, но, по крайней мере, голодать и ходить в обносках не доводилось. А ему наверняка – читала я про сиротские дома былых времен.

– Сколько тебе тогда было?

Винсент пожал плечами.

– Мне не потрудились сообщить, когда я родился, так что не знаю. И к тому времени я уже давно жил на улице. Могу только сказать, что голос у меня переломался позже.

Голос у мальчиков ломается от тринадцати до пятнадцати, припомнила я и поинтересовалась:

– И что потом?

– Поняв, что не вырвусь, я схватился за нож – заполучить клеймо на лоб мне вовсе не хотелось. Ничего не вышло, конечно, досталось за все сразу, и когда я решил, что меня сейчас убьют, прорвался дар. – Он снова хмыкнул. – Незабываемое зрелище: ощипанные и потрошеные куры спрыгивают с прилавка и набрасываются на людей.

Я не удержалась от смеха.

– А еще говорят, чтобы убить зомби, достаточно отрубить голову!

– Зомби?

– Оживший агрессивный труп.

– Не достаточно, – Винсент посерьезнел. – Нужно разорвать связи с силой, которая подняла мертвяка. Именно поэтому на поле боя вражеский некромант – главная цель.

– Значит, постараюсь не попасть на поле боя, – решила я. – И что было дальше?

– Профессор решил, что мой дар достаточно силен, чтобы стоило возиться. В чем-то он был прав: магия редко просыпается так рано. Но в университет сразу не отправил, сказал, дескать, нечего такому чучелу среди студентов делать. Поселил у себя и дрессировал года три, пока не решил, что меня можно подпускать к людям. Думаю, он здорово пожалел, что со мной связался, подарочек из меня был тот еще.

– Да ты и сейчас… – вырвалось у меня. Ойкнув, я закрыла рот рукой, но было поздно. Винсент заржал во все горло.

– Что у трезвого на уме… – выдохнул он, отсмеявшись. Потянулся к бутылке. – Давай еще.

Я накрыла рюмку ладонью.

– Мне хватит.

Он приподнял бровь.

– Не то чтобы я настаивал, но почему? Я же вижу, что ты как стеклышко.

Это, конечно, было явным преувеличением – впрочем, и захмелевшей я себя назвать не могла. И все же… Но Винсент не успокаивался.

– Если ты боишься опять сказать что-то не то – я не обидчив.

– Ага, ты зла не помнишь, ты его записываешь.

Он снова рассмеялся.

– Есть такой грех. Но сейчас – не собираюсь. Так что, наливать?

– Не надо. – Я поколебалась немного и решила все-таки быть откровенной. – Мне очень хочется даже не напиться – ужраться так, чтобы себя не помнить.

– Так что останавливает? Если опасаешься пасть в моих глазах… – Он неопределенно передернул плечами и снова взялся за бутылку.

– И это тоже, – не стала отрицать я. Упиваться до потери человеческого облика, позориться перед таким мужчиной… да мне коньяк в горло не полезет. – Но главное – выпивка не помогает забыться.

– В самом деле?

– Не знаю, как ты, но я, просыпаясь с жуткого похмелья, сразу же думаю «и по какому поводу я вчера так укушалась»? И… – Я невесело усмехнулась. – Добавлять к уже имеющимся проблемам головную боль и тошноту – так себе идея.

– И по какому поводу я… – медленно повторил Винсент и вдруг, вскочив, со всей дури запустил бутылкой в стенку. Осколки застучали по полу. Я тоже подлетела, готовая, если что, сматываться как можно быстрее, но он рухнул обратно на стул, уронив голову на руки.

– Пятнадцать человек. Я убил пятнадцать человек.

О чем он? В следующий миг до меня дошло.

– Нет.

Я обняла Винсента, прижав его голову к груди, провела ладонью по волосам, словно он был мальчишкой, ревущим на заднем дворе детодма. Никогда не понимала этого «мужики не плачут». Не плачут – и умирают от инфарктов в сорок лет. Хотя Винсент тоже плакать не будет. Только колотило его так, что я заметила бы, даже не прикасаясь.

– Не ты, – сказала я, продолжая обнимать, словно могла отгородить его и от дурных мыслей, и от горя. Он же знал их всех, учил, работал, приятельствовал. А до того погиб Ивар, его друг, Винсент потерял столько дорогих людей за одни неполные сутки. Тут впору с катушек съехать, не только напиться. – Не ты. Тот, кто устроил ловушку на крови твоего друга. Тот, кто убивает некромантов Джеима.

Винсент отчаянно замотал головой, но не отстранился – наоборот, обхватил руками мою талию, привлекая к себе. Словно я в самом деле стала единственной преградой между ним и его чувством вины.

– Это я велел перенести тело Ивара из его дома в мертвецкую факультета. Хотел разобраться как следует. – Он горько рассмеялся в мою рубашку. – Разобрался, ничего не скажешь.

– Но не ты поставил ловушку, – настаивала я. – Не на твоей совести эти смерти. Откуда тебе было знать?